Ильгет тоже получила отпуск на своей работе, Арнис же теперь работал достаточно свободно в центре социологии.
На полтора месяца семья отправилась в путешествие, и это было время счастливое и беззаботное, Ильгет казалось иногда, что такого счастья она вовсе не заслуживает, и что за все это придется очень сильно расплачиваться... Но она гнала прочь тревожные мысли. Главное было – дети, их веселье, их счастье.
Вернулись в середине осени и снова приступили к работе. Это было любимейшее, самое красивое время в Коринте – весь город покрыт золотой сетью. Небо особенно светло и прозрачно в это время, и особенно пронзителен вечерний свет. А потом золото превратилось в тускловатый мрачный багрянец, небо чаще стало сереть, и вот – не успели оглянуться – деревья беспомощно тянут в небо голые лапки, похожие на антенны.
Ильгет особенно нравилось писать роман в своей башенке, под ногами ее лежала Ноки, а иногда еще и Виль, и коричневый щенок Ритика. Ритика с возрастом начала светлеть, и это было немного странно.
Когда Арнис возвращался из своего Центра, он обычно садился работать рядом с Ильгет. Он тоже привык к ее башенке, и даже перетащил сюда все свои вещи и второй монитор. Ильгет это нравилось, ведь все, что она писала – предназначалось Арнису и только ему. Мало ли, кто потом будет читать – главное, сказать все, что она хотела сказать Арнису. И когда он рядом, это еще проще.
Иногда Арнис вставал, подходил к окну и смотрел вдаль. Три сосны, оставшиеся от леска, так и стояли перед окном, они не желтели, ветер покачивал их неизменно пушистые темные ветви. И за ними стелилась неясная желто-серая даль, море отсюда не было видно, но когда садилось солнце, на полнеба разгоралось неяркое алое зарево.
– Какие они удивительно спокойные, эти деревья, – говорил Арнис, – когда смотришь на них, заражаешься их тишиной. Вот подумай только, они стоят здесь и стоят... мы мельтешим рядом, чьи-то жизни проходят, какие-то страсти... для нас каждый день – как год, а для них год – как день. С утра до вечера и ночью, они все стоят и стоят... только покачиваются на ветру. Удивительная мудрость в них. Ты пробовала долго и пристально смотреть на деревья, Иль?
– Да, конечно... я понимаю тебя. Мне так странно, ты говоришь то, что я часто ощущала в лесу.
Арнис возвращался к циллосу и работал дальше. Его исследование сагонской психологии зашло в тупик. Слишком мало информации. Он знал теперь о сагонах много, разве что аналитики-профессионалы в ДС столько знали – но все еще недостаточно для ответа на основной вопрос.
Арнис оставил пока эту затею и писал исследование о реакции разных социумов на вторжение сагонов. Тут уже хватало и материала, и личных впечатлений, труд обещал быть очень серьезным и нужным. Кроме этого, Арнис бывал в центре два-три раза в неделю, участвуя в разных конференциях, занимался анализом общественного мнения и совершенствовал программы для обучения обществоведению, в том числе школьников – таким образом он зарабатывал на жизнь теперь, став социологом.
Для Ильгет же ее роман продолжал быть чем-то несерьезным... Она не верила в возможность победить в рейтинге еще раз. Она, как всегда, просто играла. На этот раз она сочиняла о путешествиях во времени, о ветвящихся реальностях, и отрывки высылала Иволге, которая почему-то приходила от этого романа в восторг.
Дети, кроме Эльма, да пожалуй, Дары, давно жили своей жизнью. Из школы возвращались в шесть вечера, а иногда и до ужина, до семи-восьми задерживались. Да и после школы у них были свои какие-то дела, что-то почитать, посидеть в Сети, поиграть. Только Дара в свои семь лет все еще сильно была привязана к родителям. Не так как Арли – та в ее возрасте уже стала совершенно независимой. Может быть, помогла ее большая дружба с Лайной – девочки были неразлучны. Дара часто, видимо, ощущала себя лишней среди них. И любила прийти к Ильгет или Арнису, просто так посидеть, побыть рядом.
Эльм, конечно, был еще слишком мал, из школы его привозили уже к обеду, и вторую половину дня родители проводили с ним. Ильгет играла и гуляла с малышом как-то особенно ревностно, с потаенной тоской – ей думалось, что это, видимо, последний ребенок... Хотелось бы еще, но ничего так и не получалось пока. Миран сказал, что в этом возрасте, да при ее здоровье уже не так легко забеременеть. Конечно, если она очень хочет... Но проводить какие-то процедуры Ильгет не видела смысла – даст Бог и хорошо. Не даст – ну что жадничать... и так у нее много детей, какой-то все равно будет последним.
Но Эльма она баловала. Арнис даже ворчал иногда, что это уж слишком... Ведь это мальчик все-таки! Нельзя же так. Сам он обращался с Эльмом без особой нежности, вообще, казалось Ильгет, он переоценивает возможности ребенка и общается с ним почти как с равным... На гору какую-нибудь залезть, заплыть в море подальше... И чтобы он хоть когда-нибудь взял Эльма на ручки, на плечи, как всегда брал девчонок! К девочкам Арнис вообще относился иначе.
А вот Ильгет наоборот не могла сдержать нежности к долгожданному своему сыночку. Андорин все равно стал ее собственным сыном слишком поздно, да и взрослым он был уже тогда, в свои семь лет, гораздо серьезнее, чем обещал быть Эльм. Ни одну просьбу мальчика Ильгет не оставляла невыполненной. Впрочем, капризничал Эльм довольно редко.
Вечером все собирались не в гостиной, слишком огромной и почти чужой, а наверху, в одной из комнат, где просто стояли несколько диванчиков и кресел, и там же большое Распятие на стене и все, что ему сопутствовало – еще из старой квартиры. Арнис устроил посреди комнаты круглый очаг с огнем, на староартиксийский манер, чугунную печурку с решеткой, под которой можно было разжечь пламя (а дым отводился по тонкой узкой трубе вверх). В половине девятого – это знали все – пора было собраться, чтобы помолиться вместе. Утром уже не получалось, а вот вечером семья по-прежнему собиралась. Полукругом у Распятия, и Арнис читал молитвы, и все опускались на колени и тихонько повторяли «Отче наш». Потом садились у огня – Арнис разжигал очаг заранее. Читали по очереди Евангелие. Немножко говорили о прочитанном, а потом начинали болтать обо всем подряд, а если предстояли выходные, то появлялись и гитары, и скрипка, дзури, флейты.
Планы – на выходные и праздники, и, например, о покупке каких-нибудь вещей и перестройке дома – обсуждались иногда здесь же, хотя чаще – за ужином или завтраком.
Эти посиделки вечером казались Ильгет иногда какой-то обязанностью, словно не по естественному желанию они начинались, а были запрограммированы. Но очень быстро это чувство проходило – ясно, что когда семья такая большая, то невозможно, чтобы «естественное желание пообщаться» возникло у всех одновременно, а также у всех не было бы более важных дел – так что Арнис, конечно, был прав, неизменно разжигая очаг в «общей комнате» каждый вечер.
Еще не начался пост, и Венис пригласил всех на свой праздник – он наконец-то защитил диплом врача.
Отмечали с размахом, в «Ракушке», где можно было снять на вечер небольшой зал. У Вениса восемь братьев и сестер с семьями (правда, присутствовали не все), родители, куча еще каких-то родственников... Для детей – конечно, маленьких – были приготовлены отдельный стол и развлечения, но многие все равно сидели рядом с родителями. Арли и Лайна убежали в соседний зальчик, где были устроены игры, а Дара и Эльм, как обычно, остались с родителями. Андорин же считал ниже своего достоинства играть с малышней, он готовился к переходу в Третью Ступень. И вообще он был уже совершенно взрослым человеком. Поэтому сидел даже не рядом с Арнисом и Ильгет, а самостоятельно – но за взрослым столом.
Ильгет ощущала слева Арниса, справа – Иволгу, которая тоже выбралась в Коринту по такому случаю. Даже и есть не очень-то хотелось, хотя стол ломился от вкусностей. Было просто хорошо, так хорошо, что тянуло петь, танцевать, читать стихи, все, что угодно... да хотя бы и просто так сидеть, рядом со своими.