Он помолчал, давая ей возможность взять себя в руки. Но это оказалось непросто и требовало времени. Она смотрела на него широко раскрытыми глазами и не произносила ни звука. Страх на ее лице был слишком очевидным, чтобы скрывать его. В конце концов, чтобы чем-то заняться, он встал и налил себе еще стакан пахты.
При виде Гуднайта, который сам наливал себе пахту, Лорена пришла в себя и поблагодарила Бога, ибо в голове у нее уже начал было возникать дикий вопль, вобравший в себя все крики прошлого. Она покрылась холодной испариной и едва справилась со сковавшим ее страхом. Все те часы, которые она находилась в плену Мокс-Мокса и его хозяина, Синего Селезня, она не могла шелохнуться, и ужас, испытанный ею за это время, никогда не покинет ее. Одного имени Мокс-Мокса оказалось достаточно, чтобы он вновь возник в ее памяти. Гуднайт, должно быть, знал это, иначе не стал бы так долго тянуть.
Но этот человек сидел в ее кухне, и от нее требовалось проявлять гостеприимство. Несмотря на страстное желание немедленно собрать в кучу детей и бежать в Небраску или еще дальше, она понимала, что должна взять себя в руки и помочь Гуднайту ради собственных же детей.
— Извините, я так испугалась, что даже забыла о правилах приличия, — проговорила она, ухватившись за край стола обеими руками, чтобы унять дрожь. Но страх вцепился в нее сильнее, и она продолжала дрожать.
— Не такой уж это труд — налить себе стакан пахты, — заметил Гуднайт. — Мне жаль, что я доставил вам столько неприятностей.
— Но, может быть, здесь что-то не так? Ведь Мокс-Мокс убит, — настаивала Лорена. — Пи Ай слышал об этом много лет назад. Его убили в Юте или где-то поблизости. Разве нет? Он убит. Все так говорили.
— Я сам преследовал его до самой Юты, — ответил Гуднайт. — Он сжег четверых моих ковбоев в Колорадо. Троих шестнадцатилетних ребят и четвертого, который был со мной на протяжении двадцати лет. Я гнался за Мокс-Моксом, но потерял его и до сих пор сожалею об этой неудаче. Два-три года спустя до меня тоже дошел слух, что его убили индейцы юта.
— Да, его убил индеец юта. Так мне говорил Пи Ай, — подтвердила Лорена.
Гуднайт видел, что она все еще дрожит от страха. Ему хотелось успокоить ее, но он не знал, как это делать. Выпив второй стакан пахты, он посмотрел на кувшин и решил не наливать третий.
— Полагаю, Мокс-Мокс все-таки жив, — произнес он. — Иначе кто же тогда палит людей в Нью-Мексико?
— Палит? Каких людей? — Лорена все еще сидела неподвижно, ухватившись за край стола и едва сдерживалась, чтобы не подскочить и, собрав детей, броситься бежать, пока не пришел Мокс-Мокс и не схватил их всех.
— Какие подвернутся, — сказал Гуднайт. — Он остановил поезд, снял с него троих пассажиров и сжег их. Это было три недели назад… Сжигателей людей не так уж много. Братья Саггсы сожгли двух фермеров, но капитан Калл поймал братьев и повесил несколько лет назад.
Гуднайт помолчал немного и добавил:
— Мокс-Мокс — единственный известный мне бандит, у которого вошло в привычку сжигать людей.
Лорена молчала, но в ушах у нее опять послышались крики.
— Если я правильно помню, когда Синий Селезень похитил вас из отряда Хэт Крик, Мокс-Мокс все еще ходил с ним, — продолжал Гуднайт, осторожно подбирая слова. Он знал нескольких женщин и детей, побывавших у бандитов в заложниках. Некоторые из них часто и подробно рассказывали о пережитом, другие никогда не вспоминали о нем, но все они были глубоко травмированы им.
Привыкший говорить прямо, Гуднайт знал тем не менее, что бывают моменты, когда лучше помолчать. Эта женщина, работающая не покладая рук, чтобы выучить детей поселенцев в школе, которую он построил, побывала в заложницах не у команчей, а у Синего Селезня — одного из самых жестоких выродков, которые когда-либо появлялись в Панхандле. А Мокс-Мокс в разные времена водился с Синим Селезнем. Сам он никогда не встречал ни того, ни другого. Эта женщина наверняка видела одного из них, а может, и обоих. Ему хотелось услышать обо всем, что было известно ей, или хотя бы столько, сколько она сможет рассказать.
Гуднайт редко чувствовал себя так неловко, пытаясь получить нужные ему сведения. Лорена была не из болтливых и не любила демонстрировать свои чувства. Она так вцепилась в край стола, что кончики пальцев у нее побелели, а руки продолжали подрагивать, но на крик она не срывалась и не плакала, хотя и продолжала безмолвствовать.
— У Мокс-Мокса белая кожа, и он маленького роста, — заговорила она. — Один глаз у него косит. Зато другой все время наставлен на тебя, и этого достаточно.
Гуднайт выжидал, стоя у плиты.