— Знакомьтесь, это заместитель начальника колонии, Семен Петрович Шелехов, а это Галина Глебовна.
Военный наклонил голову, протянул мне руку. Инна не дала ему слова сказать, нетерпеливо потянула меня в сторону и громким шепотом рассказала анекдот. Я сразу почувствовала, что у этого анекдота длинная борода, но Инну это обстоятельство мало трогало, она «привязала» анекдот к Шелехову, ему он, по ее мнению, «шел». Якобы выстроил он заключенных для отправки, прочел первое, с чего начинался длинный список, и стал требовать выявления злополучного ФИО. Рассказывала Инна со вкусом, взахлеб. «Ты меня знаешь, ФИО. Не выйдешь — пятнадцать суток схватишь!..»
Таисья Александровна объявила о начале совещания. Инна села рядом со мной. Она то и дело встряхивала каштановой гривой и кокетливо поглядывала на сидящих неподалеку начальников отрядов. А затем склонялась к моему уху и смешно «информировала» о каждом, кого только что одарила улыбкой. Мне было неловко. Как будто я сама только что улыбалась людям, которых теперь так зло высмеиваю.
От учительского стола (мы сидели в классе) доносился рокочущий бас начальника колонии Федора Александровича Манковского. Он говорил, что сейчас главное — объединить работу администрации и учителей.
Инна мешала мне слушать. Она и о Манковском знала историю. Будто бы много лет назад в колонии началась драка. Тогда Манковский, в то время еще молодой начальник отряда, влетел в зону на белом коне, размахивая наганом, закричал: «Разойтись!» И порядок был восстановлен. С тех пор якобы заключенные называют его за глаза Чапаем.
Рассказала Инна это, разумеется, «в красках».
Я тоскливо подумала, что она, кажется, способна сделать анекдот из чего угодно.
Почти взмолилась:
— Помолчите. Давайте послушаем.
Она ответила насмешливой улыбкой, с деланным вниманием уставилась на Манковского.
Кольнула мысль: а какой анекдот сочинит или «привяжет» она ко мне? Анекдот, конечно, последует, в этом можно не сомневаться…
Чтобы не думать об этом, я начала рассматривать сидящих рядом. Лицо Августы было строго и бледно, а глаза устремлены в одну точку перед собой. Она взвалила на свои прямые плечи нелегкую ношу: быть судьей всех и всего, а так как весь мир у нее делится на черное и белое, без оттенков, то всему, что не сверкает, по ее мнению, белизной, выносит она строгий, бескомпромиссный приговор. Раньше я считала, что такие люди обедняют свою жизнь и потому достойны лишь жалости. Я ошиблась: жалеть нужно тех, кто работает рядом вот с таким судьей, особенно если «судья» занимает руководящий пост. Пусть даже пост завуча.
Но чем лучше Инна? Для нее жизнь — сборник анекдотов, а учителя, ученики, вообще все окружающие — в ее глазах что-то вроде зеркала на стене в учительской, от которого она почти не отходит на переменах. Ей кажется, что во всех нас, как в этом зеркале, отражаются ее красота, остроумие, умение одеться.
Я посмотрела туда, где сидели остальные учителя. Мягко очерченные губы Татьяны Николаевны были чуть приоткрыты, светлые с поволокой глаза смотрели устало и печально. Умные, почти всегда затуманенные какой-то напряженной думой, они казались чужими на юном лице. Если бы не глаза, Татьяне Николаевне не дать больше двадцати. Но я уже знала, что она старше меня, у нее есть сынишка.
Рядом с ней, весело блестя живыми, лукавыми глазами, нетерпеливо покачивала головой Анна Михайловна. Она словно поддерживала выступающего и торопила его одновременно. Глядя на нее, я почувствовала, что мне стало легче. Недаром, подумала я, так любят ее ученики. Наверное, когда она входит в класс, такая быстрая, похожая в своей юбочке на девочку-школьницу, им тоже становится хорошо на душе, легче дышится.
Анна Михайловна почувствовала на себе мой взгляд и нахмурилась, непримиримо сжала губы. От этого лицо ее стало жестким и некрасивым. Я невольно, будто ища поддержки, посмотрела на Таисью Александровну. Она сидела, впитывая в себя каждое слово выступающего. Седые волосы, собранные в простенькую аккуратную прическу, придавали ее открытому еще моложавому лицу неожиданную суровость.