«Крепись, Егор Кузьмич, крепись! — говорил приглушенно Ермил. — Не такое пережили, трудней было. Сейчас жить надо».
Сознание уже не улавливало, что дальше говорил Ермил, все провалилось, зашумело где-то далеко и потерялось, но покоя вечного не наступило…
Вдруг изнутри дохнула какая-то сила, и Егор Кузьмич опять услышал звуки — слова Ермила. «Загнал ты себя, Егор, загнал, как лошадь. Спалил. А что ты этим достиг? И без тебя бы колхозы на ноги встали. Знал я это. Вот и хитрил, сохранил себя для лучшей жизни. Теперь поживу… И работаю, видишь, в полную силушку. А ты вот и не дотянул… Хе-хе-хе», — скрипел он, как ржавый гвоздь из стены вытаскивал.
…Бабка Павла загоняла в ограду корову и гусей. Несколько мужчин сидели на завалинке и судачили о случившемся несчастье с Егором Кузьмичом, курили.
Григорий увидел на завалинке Шабалдина, позвал его, завел в малуху.
— Давай, Геннадий Петрович, за моего отца выпьем. — Григорий полез за верстак, разгреб стружки, достал начатую бутылку.
— Я на работе, Григорий Егорович. Не могу.
— Ты за отца моего выпить не хочешь, рыло воротишь? Да и день рабочий уж кончился…
Шабалдин смолчал, вышел на улицу.
Григорий допил водку, закусил хлебом и луком, потом поплелся по ограде, выбросил в огород бутылку.
На пригонные ворота взлетела курица и запела.
«Не к добру поет, дурацкая птица».
— Дай, Геннадий Петрович, наган, я пристрелю ее! — крикнул Григорий.
— Не могу, Гриша. У меня патроны казенные и со счету.
Григорий швырнул в курицу поленом, она закудахтала и слетела внутрь пригона. «Начальство из себя гнешь», — пробурчал Шабалдину Григорий и зашагал в избу. Егор Кузьмич был в прежнем состоянии. Вскоре Григорий заснул, на пороге сидя.
VI
Егор Кузьмич не говорит и не шевелится вот уже две недели, но веки он поднимать может, смотрит и людей узнавать начинает, понимает разговоры…
Григорий все это время пил, а сейчас вот второй день ему никто не дает денег, и Ермил в лесу, не помогают и словам «За отца… тяжело…» Вчера бабка Павла прямо в глаза сказала:
— Может, и не умрет отец-то. Что ты заладил: тяжело да тяжело. Вон у Мишуриных старуха два года эк-ту вылежала, а Егор могутнее старухи-то…
Погода начинала меняться, из-за заречной стороны выплывали серые лоскутки туч, порой они побрызгивали на поля, ветер тянул холодный: осень дохнула на деревню, а позавчера иней выпал, приморозив мелкое в огородах, вот-вот жди дождей да заморозков.
Андрей мотался по полям, торопился с уборкой, к отцу заскакивал только вечерами. Он видел, что отцу стало лучше, не поборола его болезнь, и врачиха сказала, что сейчас уж выдюжит и жить станет, если втретьи не ударит.
На Григория Андрей рассердился всерьез, собрал правление и добился исключения старшего брата из колхоза.
Григорий устроился в соседний леспромхоз, который вечно не выполнял план, заработки были плохие, и рабочих не хватало. Работающих в леспромхозе из деревни в лесосеки на машине возили, обратно тоже. А Григорию там еще лучше стало: можно не каждый день на работу ходить, когда с большого похмелья, — здесь не выгонят, дружков тут таких достаточно, прижилися они.
С Егором Кузьмичом все время находилась Авдотья, она уже не работала, радостно ей было, что дело у отца на поправку пошло. Она решила, что до конца за отцом ходить станет, у ней уже мыслей не было ехать к Геннадию, хоть и звал шибко. Как это родного отца бросить?! Самой, может, так придется — «на веку, как на долгом волоку». И она, как могла, старалась, ухаживала за отцом.
Еще через неделю Егор Кузьмич почувствовал, что легче ему становится, тяжесть с головы сползла и с тела скатилась куда-то к ногам, а потом и с ног ушла. Он ощутил правую руку и ногу тоже, пальцы почувствовал, пошевелил ими — двигаются, руку согнул, лицо пощупал. «Слава богу, отхожу. Кому из-под меня возить охота, да и не по нутру мне эк». Правую ногу в колене согнул, потрогал рукой, язык ощутил — шевелится. «Надо позвать Авдотью», но получилось: «Адо-Адо». Тяжелый, толстый язык заплетается, мало ему места во рту, но хоть маячить рукой можно, показать…
Авдотья была на кухне, услышала звуки, вышла торопко, увидела: отец рукой ей маячит, на ногу показывает и произносит: «Во-во», сгибает ногу и руку тоже, отходят, мол.
Вечером заехал Андрей, увидел, что отец осиливает болезнь, на душе легче стало. Назавтра Егор Кузьмич позвал Авдотью, выговорил слово «стать» и рукой ей помаячил — помоги, дескать.
Авдотья и обрадовалась, и испугалась.
— Рано, тятенька, наверно. Тожно повременил бы.