— Паралич. Два раза подряд.
— Вот несчастье-то…
— Приезжал Геннадий, звал очень Авдотью. Мы посоветовались по-семейному, решили, что пусть едет, отдыхает, наработалась уж досыта. Отец одобрил, даже рад.
— Конечно, какой разговор.
…Хотя Галине и не хотелось, чтобы отец Андрея жил с ними, но она старалась не показывать этого. Галина старательно ухаживала за Егором Кузьмичом. Ее радовало и то, что Юрка был привязан к деду. «Водой не разольешь их», — говорила Галина. «Деда, расскажи про японцев, германцев», — ворковал внучок; а то вдруг ему захочется подробно узнать, как коней обучают. Все вроде бы в житье-бытье шло так, что и лучше не надо. Но Егор Кузьмич вскоре стал замечать, что чашку его Галина моет отдельно и стирает ему наособицу ото всех.
В этот же вечер Егор Кузьмич встретил Андрея после работы у ворот и запросился к Григорию.
— Да что тебе, отец, у нас плохо, что ли?
— Гришке, Гришке, — настаивал отец.
— Ты обидишь меня, отец, да и Галину тоже, если уйдешь.
— Нет, нет, — повторял Егор Кузьмич.
— Галя! — крикнул Андрей. Жена вышла на улицу. — Отец к Григорию просится, не знаю, как и отговаривать. Чем ему плохо у нас?
— Да вы что, папа, выдумали? Действительно, чем мы не угодили? Григорий пьет, вам хуже там станет. — Видя, что старик непреклонен, Галина продолжала: — Юрка к вам привык так… придет из садика и спросит: деда где? Мы вас не отпустим.
— При-д-ет в гости. — Слезы закапали из глаз старика. Вот он уж весь содрогается, расплакался, как ребенок, и шепчет: — Гришке, Гришке!
Андрей решил, что может случиться что-нибудь плохое, нервы старика совсем худы стали. Он посадил его в машину, — тогда Егор Кузьмич немного стал успокаиваться, — и повез к Григорию, думая, что когда отойдет, потом и уговорит его вернуться.
Григорий оказался дома, выпивши, на работу не уехал, он и удивился и обрадовался, увидев подъехавших к дому, подумал, что Андрей мораль читать станет, так зачем при отце?
Нет, тут что-то другое…
Зайдя в избу, Егор Кузьмич обнял Григория и заплакал.
— Ты что, отец? Тебе лучше, а ты плакать, ты что? Да ну, брось, скоро совсем здоров станешь.
— Ладно, ладно.
— Да что с ним, Андрей?
Андрей не вытерпел, закурил, мигнул Григорию на дверь.
— Ну, садись, отец, садись, — Григорий помог сесть старику. — Я сейчас огурцов принесу, окрошку сделаем. Одну минуточку. — Вышел.
Егор Кузьмич облокотился на стол, успокоился, повернулся к Андрею, поманил его рукой, погладил по голове, поцеловал.
— Ты живи с той, живи, надо. У вас Юрка. А я здесь.
У Андрея сдавило горло, но он крепился, не подал виду, не хотел он сейчас тревожить отца.
— Как лучше тебе, отец, так и сделаем. Я пойду заглушу мотор.
Андрей вышел на улицу, закурил опять, сказал Григорию, что, видимо, отец обиделся в чем-то на Галину, но не признается. Григорий вскипел:
— Пришла к тебе, юбка худа была, задница чуть не гола, а сейчас заелась! Никому отца не отдам. Как лошадь упираться буду и пить не стану. У меня отец в покое будет!
— Да ты успокойся, Григорий. Я съезжу, все выясню, не думаю, что Галина обидела намеренно отца.
— Отец сам туда не пойдет. Не сможет он. Ты что, его не знаешь. Сейчас он совсем как ребенок — уморить его, чо ли, желаешь. Не пойдет. Да и не отдам я его твоей бабе на съедение.
— За что же ты так, Григорий, на нее. Еще ничего неизвестно.
— Подвидная она у тебя, двуличная! И не надо ей отца. Знаю по ней.
Григорий достал портсигар, толкнул «беломорину» в рот, прижег, затянулся глубоко, несколько раз подряд, заплюнул папиросу, зашел в избу, начал делать окрошку. Поели все втроем, и Андрей, попрощавшись, уехал.
…В это время пришел из садика Юрка, и сразу же с порога спросил:
— Мама, где деда?
— Деда, сынок, захотел жить у дяди Гриши. Папа его туда отвез.
— Почему! Я хочу, чтобы деда жил у нас, мама. Мне с ним хорошо.
— Мы с папой тоже его уговаривали. Он не послушал. Видимо, ему там лучше.
Мальчик резко повернулся и выбежал на улицу.
— Сынок, куда ты, куда? — закричала вслед мать, выбегая за ним.
— К деду я, привезу его. Вот!
— Не смей говорить деду об этом, он обидится.
Прибежав к Григорию, Юрка бросился к сидящему деду на шею, ткнулся личиком в широкую его бороду.
— Дедо, я за тобой пришел.
Егор Кузьмич гладил большими шершавыми руками стриженую головку внучонка, говорил:
— Потом, потом.
— Когда выздоровеешь, снова к нам придешь?
— Приду, приду, — приговаривал дед, лаская внучонка.