Григорий зашел в дом.
— Отец, пойдем-ка к Ермилу, прогуляемся, а то совсем ты засиделся, поговорите опять с ним.
Егор Кузьмич обрадовался даже такому предложению. Вышли на улицу, Григорий сообразил по-своему:
— А лучше, отец, ты посиди на завалинке, а я за ним схожу, ведь тяжело тебе идти-то.
Егор Кузьмич закивал головой: «Эк, эк», подумал: вот жалеет его Григорий, за Ермилом пошел, для него, — на душе потеплее стало.
Григорий рассказал Ермилу о тайной затее отца. Ермил не удивился.
— Худо, Гриша, дело… Я поговорю, все силы приложу, но раз окаянный начал его под бока тыкать, то не отстанет. Помяни меня. Хоть сердись не сердись, а так.
— Ну ладно, не паникуй, ты пособляй давай.
— Пойдем, Гриша, пойдем. Я всем сердцем.
Они подошли, когда Егор Кузьмич дремал на завалинке, припекло его солнышком, но при подходе услышал их, открыл глаза, заулыбался.
— Ну, вот-вот, два, два!
— Здравствуем, Егор Кузьмич, вишь и тепло наступило, весело жить-то стало, живи не тужи.
— Эк, эк, — отвечал Егор Кузьмич.
— Вот ведь, Егор Кузьмич, жизнь-то в колхозе наступила — не то что ране, — только и жить, любоваться! — присаживаясь на завалинку, не унимался Ермил.
— Так, так, — кивал Егор Кузьмич.
И тут, наверное, Ермил поторопился:
— А ране-то чо, всего хлебнули. Я уж, было, подумывал и жить наплевать. Но образумился, нет, говорю, грех человеку окаянному в колени садиться, в аду кипеть вечно станешь — и навсегда эти думки отогнал… Да вот до какой жизни дожил! А сейчас бы еще один век жил. Так, Егор Кузьмич, я говорю.
— Эк, эк. — Но Егор почувствовал что-то не такое, как всегда, в голосе Ермила, не так раньше Ермил разговаривал и про то самое заговорил не от сердца как-то, и Григорий улыбается, а у самого рука с папиросой вздрагивает; Егор Кузьмич забеспокоился, вспомнил про веревку, удавку на конце не размотнул; Гришка, наверное, увидел, за Ермилом сходил, вот они оба не такие какие-то опять, — другие, таких он их еще не видел. Ему не захотелось больше сидеть на завалинке: догадались! Руки у него вздрагивали.
— Тебе что, отец, холодно? — спросил Григорий, пристально следивший за Егором.
— Нет, нет, голова, спать…
— Ну иди поспи.
Егор Кузьмич, пошатываясь, ушел в избу.
— Почувствовал он, Гриша. Больные-то такие, они ведь шибко чуют…
— Да ты сразу и приступил к этому самому, потихоньку как-нибудь надо было.
— Старался, Гриша, как умею.
…Назавтра Григорий собрал в ограде всю проволоку, веревки и запер на замок амбар, а за отцом наказал присматривать бабке Павле и уехал на работу.
Бабка Павла то и дело мельтешила в ограде, то ей ведро надо, то лопата дома сломалась.
Егора Кузьмича терзали думы, что сейчас ему доверять совсем не станут, следить начнут, а он в руки не собирается больше брать ту поганую веревку.
А тут крутится эта старуха Павла, наверное, считает, что он рехнулся, ему уж глядеть на нее противно стало. Когда понадобиться, так никакая Павла не укараулит.
Егор Кузьмич смотрел в окно вниз на реку, и снова его захватили эти «дьявольские» мысли: все равно уж он не отойдет, за ребенка его считают… А мысли все лезли и лезли в голову, не отставали, но вдруг он вспомнил нищего старика Евсея, как тот в войну утопился, и не знал бы никто, да вынесло его наверх и к скале прибило, — черный весь, вздулся, — так же вот и он вздуется, почернеет, даже не помянут, тоже окаянная смерть… Нет, нет, нет! Он вскочил на ноги и хотел идти на улицу, так ему сделалось нехорошо, но навалилась усталость и повалила его на койку.
…Все. Хватит, даже встать ладом не могу, какой я жилец? Пусть не вспоминают… Он еле-еле поднялся, а идти трудно, но он заковылял, опираясь на костыль, выбрался из избы, дверь закрыл на закладку и побрел вниз к реке. И тут выскочила сторожиха Павла.
— Ты куда, Егор Кузьмич, потопал, далеко?
— Да вон на бугорок, на травку зелененькую.
— Ну, посиди, посиди, а то засиделся дома-то.
Вот и настерегла! Не бралась бы не за свое дело. Никто его не укараулит, раз он все-таки решился. Наплевать ему теперь на все. Хватит! Егор добрел до бугорка, сел, отдохнул, огляделся, никого нет, встал и заторопился к воде, скорей, скорей!
— Егор Кузьмич, Егор, куда ты! — заголосила на бугре Павла. — Мужики, держите его! — закричала она кому-то.
А вон с горы и мужики бегут, кричат: «Стой!»
Но никто не удержит теперь его, уж все!.. Он упал с обрыва, вода закружила его, завертела, замелькали скалы, церковь, сосны, он наклоняет голову вниз, но его выталкивает течением, а мужики уж к воде подбегают. Вон первый Иван Кузовников летит с обрыва в воду. А Егора нанесло на камень, стукнуло. Он проснулся, весь в поту, на полу. «Как это я свалился. Ху ты, господи. И во сне уж начало сниться это. Выбросить надо из головы эти поганые думы. Вот сеять начнут со дня на день, Андрюха с курсов приедет, на поля с Гришкой меня возить будут — полегчает…»