Егор Кузьмич так внушал себе опять надежду на выздоровление в связи с севом, что и в самом деле вроде лучше сделалось. Об этом он начал говорить Григорию, тот радовался, поддерживал отца:
— Конечно, возить на поля станем, отец. Какой разговор. Дело-то и на поправку пойдет.
…Андрей подъехал к дому Григория спозаранку.
Утро выдалось теплым, мягким. Весной пахло, солнышко еще не выползло из-за леса, но там было светлее, ярче, верхушки сосен на скалах казались зеленее; роса еще держалась на траве, свежестью от земли веяло, от реки — прохладой.
Егор Кузьмич сидел у окошка и ждал. Как сказал ему Григорий, что завтра на сев поедут, так он и места себе все утро не находит. Весной, когда сеять начинают, всегда у него волнение возникает. Как-то все дружно, как муравьи, за это дело берутся, на душе любо. Не то что ране, когда в крестьянстве единолично жили, там вся надежда на себя, не жди ни от кого подмоги… А тут нет — другое. Сообща никакое горе не страшно… справятся. Колхоз за каждого колхозника в заботе, государство — за колхоз, — вот она куда тянется цепочка-то. Не порвется небось, ладно все.
Как увидал Андрюхину машину, схватил костыль, заковылял на улицу, торопится. А куда бы торопиться, зачем? Так, видно, по привычке.
— Готов, отец? — молвил Андрей, обнимая отца.
— Давно уж. Поехали.
Егор Кузьмич сел рядом с Андреем, впереди, Григорий сзади, и «Волга» покатилась в поля. Только выехали за околицу, Егор Кузьмич спросил:
— Чо это там, Андрюха, народу столь на ближнем поле.
— Сев торжественно начинать станем, отец. — Андрей подрулил к меже.
А вон Антон Фролов, лучший тракторист, слово берет.
— Егор Кузьмич, все мы порешили, что сев начинать ты станешь, тебе доверяем опустить первое зернышко в землю.
Руки Егора Кузьмича тряслись от волнения, слезы на глаза выступили, а Андрей уже вкладывает в его дрожащую руку горсть зерна и говорит ласково:
— Давай, отец.
Егор Кузьмич как-то боком подковылял к пашне, наклонился и опустил зерно во взрыхленную землю. А люди уже окружили его, шумели, говорили вразнобой, подбадривали.
— Раз Егор Кузьмич сев открыл — урожай будет.
— Егор Кузьмич знает.
— Тепло началось, всходы появятся, веселее жизнь будет.
— А рука с ногой отойдут…
— Не унывай, Егор Кузьмич, пойдет нога.
Егор Кузьмич кивал всем и повторял:
— Пойдет, пойдет. Чо обо мне… Лишь бы у вас дело ладно было.
Первый луч солнца вырвался из-за леса, полоснул по заречной стороне, по скалам, скользнул по широкой бороде Егора Кузьмича, по его крупному лицу, задержался на горбинке носа, остановился у краешка глаза.
Егор Кузьмич, жмурясь и радуясь солнцу, весне, севу, шел к меже и разбрасывал по земле зерна, и виделась ему жизнь вечной, как эта земля.
МОЙ ДЕДУШКА
Рассказ
Радуга опустилась за домик на крутояре и пила из реки. А дальше, по отлогому в рытвинах склону, наговаривая и шумя, крутясь и прыгая с откоса, неслись мутные ручьи. Лес умылся дочиста, на нем ни пылинки, а оставшиеся капли дождя поблескивали в лучах выглянувшего солнца и казались хрустальным бисером, рассыпанным по кустам и деревьям. Косая полоса дождя ушла за деревню, и теперь его потоки обрушились на гороховое поле.
Держа в одной руке стоптанные обутки, сшитые дедушкой, в другой — новый суконный пиджак, купленный им же, а теперь вымокший и вымазанный грязью, брел я с полными глазами слез, босыми ногами по лужам, не зная, как оправдаться перед дедом, хотя знал, что он и ругать-то меня совсем не станет.
Маму свою я не помню. Скосил ее тиф, волной прошедший по нашим местам и смывший половину жителей деревни. Отец погиб на третьем году войны, и теперь дедушка для меня — и отец, и мать. Жалеет он меня. Говорит, что я молока материнского не успел наесться досыта. Может, оно и хуже, что жалеет. Но я люблю дедушку, и ослушаться его мне не хочется. Все в деревне уважают дедушку, и у нас все время народ. А когда нет дедушки дома, люди идут в колхозную конюховку: дедушка после войны и шорник, и конюх, и чеботарь.
Женщины несут ему — кто валенки подшить, кто обутки, кто сапоги подправить…