Бывало, колхозной работы невпроворот, к утру три хомута да несколько седелок починить надо, а тут приходит тетка Агафья, у которой детишек семеро и мужа на войне убили, и приносит две пары валенок подшить.
— Утром ребятам в школу не в чем идти, — говорит. — Уж выручи, дедушка Степан.
Дедушка хмурится, кивает в угол, на хомуты и седелки показывает, говорит степенно, вежливо, чтобы не обидеть тетку Агафью.
— Бот к утру надо сделать, а то лошади на работу не выйдут.
Тетка Агафья морщится, шмыгает острым носиком, нижняя губа у нее подергивается, на темных глазах слезы выступают.
— Оставляй, — говорит задумчиво дедушка.
«Куда вас денешь горемык, — думает. — Эх, война!..»
Губа тетки Агафьи дрожать перестает, она радостно глядит на дедушку.
— Спасибо большущее, дедушка Степан. Если бы не ты — голопятом ходили. Не знаю, как и отблагодарю.
— Ладно, — отмахивается дедушка. — Ничего не надо.
Тетка Агафья, довольная, уходит. И еще придут женщины две или три, дедушка и у них возьмет, и станет сидеть всю ночь напролет, починит хомуты, седелки и тетке Агафье валенки подошьет.
А утром раньше всех придет дедушка Тимофей, который всю войну был председателем нашего колхоза. И начнут они с моим дедушкой говорить, как с японцами воевали, с германцами, с Деникиным.
Дедушке Тимофею хорошо: плечи у него широкие, он сильный был, три креста у него. А мой дедушка тонкий и роста небольшого, и силы у него немного, и крестов он не мог заслужить.
У дедушки Тимофея руки большие, заскорузлые, узловатые, пальцы толстые, а вот не умеет он хомуты и седелки чинить. А у моего дедушки руки маленькие, пальцы короткие, на ладонях трещинки и, от того, что он все время дратву тянет, — вмятинки. Когда он закуривает, табачок просыпается в эти трещинки и вмятинки, и от рук им долго и приятно пахнет.
Потом они оба высокое начальство бранят, что колхозу мало внимания уделяют, моего отца и других убитых вспоминают и Гитлера ругают.
Так поговорят немножко, покурят, и дедушка Тимофей поедет на работу, а мой дедушка за свое дело — сбрую ремонтировать, а после обувь чинить жителям нашей деревни.
Это зимой…
А сейчас, летом, — работы еще больше.
И дедушка вырвался из конюховки первый раз, баню он топит сегодня. Дом наш на отшибе от деревни, на крутояре, а рядом, в низине, огород, земля черная, плодородная. Сзади дома лес сосновый, спереди — река, а в садике перед окнами растет большущий кедр, нынче на нем шишек много. Сбоку, ближе к лесу, банька наша, дымок из нее ниточкой вьется, уже протапливается. Сначала вымоюсь я, дедушка спинку мне потрет мочалкой свеженькой, от нее еще рекой пахнет, там она мокла, прежде чем в баньку попасть. Потом слезу с полка и таз с холодной водой рядом поставлю, а дедушка плеснет в каменку ковшик воды, зашипит там чугун раскаленный, и паром дохнет каменка, клубы его толкнутся в двери, откроют их, свежий воздух ворвется, мне дышать приятнее. Дедушка закроет двери на крючок, снова плеснет в каменку, раз, два, три — в баньке ничего не видно — сизо. Дедушка наденет вачиги, шапку, чтобы не жгло уши и пальцы, залезет на полок и начинает париться. Я макну голову в холодную воду, слезу в угол под полок, уходить из баньки мне не хочется. А дедушка вверху хоть бы что, он кряхтит и парится, по бане расплывается запах смородины. У дедушки сегодня праздник, так как его отпустили в баню, по праздникам он парится веником из смородинника, ароматно и приятно в бане. А дедушка еще плеснет в каменку, но уже не парится, положит веник под голову и лежит греется, ноги к потолку поднял, ему надо греться: у него простуда, от двух войн осталась. У дедушки Тимофея кресты да ранения, а у моего дедушки — простуда. Потом он смоет прилипшие к телу листочки смородинника теплой водичкой, меня обкатит такой же, и мы пойдем в избу, поставим самовар и станем чай пить с малиной. Дедушка начнет мне рассказывать про Порт-Артур, про царских генералов, изменниками называть их станет; интересно слушать и хорошо мне у дедушки. А потом он даст мне чистую рубаху и штаны, и мы пойдем в конюховку, там мне тоже нравится: хомутами, сбруей разной пахнет, и сплю я тоже на топчане, как большой.
…А вот сейчас я ходил за молоком в деревню, упал и разлил весь бидон и новый суконный пиджак вымазал, — обидно мне и перед дедушкой стыдно. Взять бы переждать, пока дождь совсем стихнет, — так нет. Интересно, когда лужи пузырятся. Ну вот и хуже получилось.
Я вышел на поляну и иду по сырой траве к дому, а травушка холодит ноги, приятно так; и лес, и река блестят на солнышке — ой как красиво у нас! Даже дом наш блестит! Он на самом хорошем месте стоит. И рыбачь тут, и ягоды и грибы собирай — все рядом. Я вчера на животь три окуня поймал, как лапти. Хвалил меня дедушка. Сегодня и уха у нас есть, и пирог.