Не хотелось Леониду ехать к тетке, и в то же время чувство обязанности перед ней… Да и прирос он душой к местам, где родился, тянуло туда. Но жить постоянно вместе с теткой — пугало его: как они сживутся? Смогут ли? Но ведь вырастила она его, выучила…
Вспомнилось Леониду.
Они с теткой живут в дедовском доме. Что он остался двухмесячным от матери и трехлетним от отца (убили на фронте) и что тетка его воспитывает, он знал давно, как помнил себя. И что у него есть неродная мать и сестренка Нинка, по отцу родная, которые живут рядом во флигеле.
Ленька знал: тетка сердится на Ефросинью, мать Нинки, что дедовский дом им достался. Но он любил Нинку, а Ефросинью даже мамой звал. А тетку ненавидел за ее жадность.
Когда Ефросинья, еле сводившая концы с концами (не больно хорошо бабам после войны в колхозе было), вышла замуж за Максима, заезжего, отсидевшего сколько-то в колонии за драку, как говорили, Ленька почему-то озлился на неродную мать. Замелькали в воображении слова тетки: много нажила, быстро забыла отца твоего. Дом получила в наследство и завертела хвостом. Мужик понадобился.
Ленька понимал, что трудно Ефросинье, но зачем же так скоро замуж-то выходить, память отца осквернять. Но смирился бы он, а тут дележ: захотели Максим с мачехой у них полконюшни отрезать. Два, говорит он, ребеночка осталось от отца — все поровну должно быть.
Ну ладно бы сама мать, а то этот пришелец задумал вмешиваться. Это взбесило тетку, да и Леньке неприятно, тяжело было слышать ежедневную матершинную ругань между Максимом и теткой. Ленька плакал, переживал, иногда злился на них.
Жалко ему было только мать неродную свою, она стояла всегда в сторонке, маленькая, худенькая, не ввязывалась в спор, уговаривала их обоих. Максиму говорила: «Отступись от греха подале. На што тебе понадобилась эта конюшня. Свою срубим».
И тут же вставала перед глазами тетка, высокая, широкая, сильная, кричала твердым голосом, размахивая руками: «Сука ты, сука, привела кобеля, вишь как верность-то старому мужу хранишь. Не отдам я вам ни бревнышка!»
Ругань доходила до того, что маленький, приземистый Максим хватал топор, выкрикивал нехорошие слова и бросался на Федору, крича:
— Я те, падла…
«Пусть только на бабу замахнется. Пусть! Тогда и огреть по хребтине можно разок», — думала Федора, хватая в руки лом, и грозно шла навстречу, говоря:
— А ну, давай!
И выставляла вперед лом, как пику. — Проткну насквозь, пестик корявый.
Ефросинья крестилась, плакала.
А Максим не выдерживал, трусил, бросал топор и отступал, крича Федоре:
— Чокнутая, чокнутая!
— Ты сам чеканутый, — коверкала Федора услышанное слово.
Ленька плакал, кричал:
— Не надо, не надо!
Ему в этот момент было жалко и Ефросинью, и Федору, не жалел он только Максима. И Нинка того не любила, отцом звать не хотела, дядей навеличивала.
Конюшню так и отстояла Федора.
Максим скоро «ушел с головой» в работу, сколотил бригаду плотников-халтурщиков, строили скотные дворы, рубили дома — трудился дотемна, но стоило ему выпить только стопку, как он говорил «с устатку», то веселье затягивалось на неделю, а то и больше. Он пропивал заработанные деньги, просил в долг, когда ему отказывали, клянчил у Ефросиньи; если она не давала, — да и не было у нее лишних, — тогда Максим крал что-нибудь в доме, продавал и снова пил, пока не проходил запой.
Ефросинья выговаривала:
— Сколь можно, Максим. Так мы и по миру можем пойти. У меня ведь ребенок. Вышла за тебя, думала: мужик в доме, полегче будет. А ты смотри-ко чо. Оставь уж нас. Мы одни как-нибудь. Пойди со Христом.
Максим начинал ругаться, материться, потом бросался бить Ефросинью.
Нинка, ревя, бежала к Федоре, голосила:
— Тетушка, дядя Максим маму бьет.
Федора злорадствовала:
— Вот… От старого-то мужа слова ругательского не слыхивала, жила как у Христа за пазухой… Мужика захотелось. На теперь… Мало тебе. Кнопка тонконогая.
А Ленька срывался с места, летел в избу Нинки и кричал:
— Отпусти, гад, мать! Отпусти! — Налетал на Максима и вис у него на руке, пытаясь колотить его.
Максим отступал, выговаривая зло:
— Вон, щенок, из моего дому!
…Однажды прибежав, Нинка вопила:
— Дядя Максим пьяный, с топором за мамкой!
Ленька, схватив со стены отцовское ружье, бросился в Нинкин дом.