Когда Леонид вышел из вагона и увидел внизу, в долине, серебристую речку, играющую на порогах, скалы, громоздящиеся куда-то к востоку, сосны, карабкающиеся по уступам и убегающие к выползавшему из-за утесов оранжевому солнышку, перед ним всплыло все детство: и прыгающие на перекатах ельцы за кузнечиками на рыболовном крючке, и ревущие осенью на утесах самцы диких коз, и ягоды, и грибы, и поездки в ночное, где его каждый раз мазали ночью сажей, и многое, многое другое из детства: так ему сделалось хорошо, так ясно все встало перед глазами, что вроде он никуда и не уезжал.
III
Приезд Леонида несказанно обрадовал Федору. «Ну, слава богу, приехал». Но не забыла и выговорить:
— Думала, очи мои некому закрыть будет. Вспоила, вскормила…
— Хватит, тетушка, хватит, — ласково проговорил Леонид, обнимая ее.
Леониду казалось теперь, что старухе покой нужен, все-таки семьдесят первый идет. Сиди дома, отдыхай. Не послевоенное время: поесть, надеть — есть что.
Он считал, что нет у нее того, что было, нажилась без него досыта — теперь осталась одна покойная старость, доброта. И кому, как не ему, быть возле нее. Нинка в институт на будущий год поступать хочет.
А Федора, оглядывая племянника, думала о своем: шире стал, окреп, хоть и учитель, а вон руки какие, стосковались небось по работе. Но ничего, здесь просты не будут. А то, пожалуй, там, в городе, и брюхо бы растить начал, отбился бы от земли. Обленился в казенных домах. Попривык подоле, так уж не заставить бы робить-то. Вовремя спохватилась.
Ей сейчас думалось, что елань за огородом в первую очередь изгородью обнести его заставить надо, потом вскопать. Что земле пропадать… С эким рукам да столь земли терять.
Потом надо перейти в Анисьин дом, поболе он. Дрова не покупать: дают учителям, домой привозят.
Нинку надо прижать, чтобы не крутила хвостом, — ехать куда-то собралась. Зачем? Доярки-то вон зарабатывают, по полтораста рублей и боле. Вот и пусть идет, чем с ребятишкам там возиться, за такую малую плату. Поговорим ужо…
Вбежала Нинка.
— Леня, дорогой, — она бросилась к нему на шею, заплакала.
— Ну, полно, Нина, полно. — У него у самого заблестели глаза от радости. Вот Нинка какая стала, высокая, стройная, в отца, невеста!
— Жить приехал?
— Жить, в школе работать стану. В институт тебе помогу готовиться.
Он увидел, как переменилась почему-то в лице Нина. Плакать она сразу перестала. Федора заворчала:
— Жалобиться счас начнет, Леня. Согрешила я с ней. Пошла пионервожатой робить. День-деньской там. За бесценок торчит. Учиться собралась ехать, меня одну оставить… Ныне не отпустила, а напрок сказала все равно уедет.
— Но я же приехал совсем.
Но тетка говорила свое:
— Давайте вот обморокуем это дело-то.
— Давайте, — рассмеялся Леонид, все еще обнимая Нинку. — Я бы, пожалуй, в городе и не узнал. Такая вымахала. Невеста! — шутил он.
— Так вот, Леня, скажи, сколь она учительницей получать станет?
— Это он нагрузки зависит. А зачем это вам?
— Как зачем? На учительницу ладит учиться поступать. Вот ты писал, что сто двадцать получал. Так ты мужик, а она ведь мене будет. Пусть дояркой лучше идет.
— Если только ставку вести, тогда меньше.
— Вот вишь… Да пять годов голову ломать, да помогать ей. Тебя учила, в нитку вытянулась.
— Я буду посылать, тетушка…
Леонид заметил, как губы Нинки вздрагивают.
— Где твоих сто двадцать хватит? Крышу вон надо перекрывать, пригон падает. Избу повело. Коровенку купим, мужик здоровый дома, да без коровы станем, чо ли?
Леонид не осуждал ее крестьянскую прижимистость, воспринимал как должное, закономерное, но он почувствовал и другое: как тяжело Нинке с теткой, поговорить надо будет.
Леонид помнит, как Нинка ему писала, что детей любит, возиться с ними ей нравится, по душе. Не случайно, значит, в педагогический хочет. А тут сто двадцать… «мене»… коровы, доярки… Конечно, и это нужное дело, но кому что, у кого к чему душа лежит. Он вот тоже в педагогический пошел, не кается. И ладится у него с ребятишками, любят они его. Знать надо душу ребят, уметь… не каждый сможет… И Нинку, видимо, это тянет. Но как это все объяснить Федоре?
— Дело, тетушка, не только в оплате. Меня вот хоть золотом осыпь, а ветеринаром, например, я не пойду, хотя это нужная профессия. Так и она…
Но тетка поняла по-своему, перебила:
— А чо ветелинар, думать, хуже, чем учитель? Вон Перфирий Степанович по сто восемьдесят получат. Все ему кланяемся, как со скотиной кака притча или болет. Всегда мужик пособит, не задирает нос. Так что ты, Ленид, не смейся и не хай эту работу, она не хуже вашей для нас, деревенских.