— Я разве, тетя, говорю, что эта работа плохая. Я же сказал, что каждому свое нравится.
— Нас вот ране не спрашивали, чо глянется, чо нет. Куда пошлют, так бегом бежишь, подол в зубы. Прихожу как-то с поля, в горнице мужики сидят. Родитель говорит: «Вот, Федорка, твой муж Силантий, за его пойдешь», а сами уж пьяненькие. И пошла, некогда было крутить хвостом.
— Так и прожили ведь один месяц, — обронил Леонид.
— А это уж виноват характер мой непокорный. А ведь все-таки вышла.
— Вот и у Нины свой характер и стремление свое — и мы должны прислушиваться.
— Больно урослива она. Хоть пожалуюсь тебе, Леня. Чуть чо не по ей — в слезы и подбородок трясется, так ведь не долго и уродом сделаться.
— Видно, вы ее обижали, тетушка.
— Вот и дождалась советчика. Думала, хоть ты поможешь, а он по ее же, — заутиралась платком Федора. — Теперь вскормлена, выучена. Чо добры люди скажут, меня бросит…
— Всегда, Леня, так она. По людям ходит с этими разговорами. Люди осуждают меня…
— Зачем же, тетушка. Я с вами остаюсь. После учебы и она домой вернется.
— Я уж, может, и не доживу до той поры. Не два века мне дано. Пусть едет, если преждевременной моей кончины желает.
— Поступить сначала надо, потом и говорить.
— Да хоть бы ничего не вышло… услышал бы господь меня…
Нина побледнела, ничего не сказав, выбежала на улицу.
— Начну говорить, на путь наставлять, она слушат, слушат, заплачет и убежит. А то ишшо чеканить начнет. Я уж к Елизавете-моргунье хожу, наговариваю на нее. Чо-то неладно с ей. Скажу тебе по секрету, — Федора наклонилась к самому уху Леонида. — Мочиться ночью стала. — И многозначительно покачала головой. — Скрываю, но ведь шило в мешке не утаишь…
Но Леонид уже не слушал последних слов тетки. «На путь наставлять… мочиться стала…» — завертелось в голове. И злоба, ярость нахлынули на него. Но Леонид ничем не выказал это, а совсем тихо промолвил, еле сдерживая себя:
— Не надо с ней так жестоко обращаться, тетя. Загубите девчонку, — и пошел, шатаясь, к койке. В голове стучало.
Федора поджала губы. Так делала она часто, когда недовольна чем-нибудь, кем-нибудь.
«Своевольный какой! В ребятишках еще таким слыл. — Подумав, заключила: — Да и отец-то у них экой был». Она вспомнила, как сама после трех недель замужества ездила с мужем по солому (за богатого выдана была): ведет лошадь в поводу, мужик на возу сидит. Дорога шибко плохая была, как она ни старалась, а все-таки раскатила сани, и воз набок — мужика как не бывало.
«Такая мать, куда смотрела, — донеслось до нее. — Иди отваливай».
Бросила она повод и пошла домой, оскорбилась.
— Куда!.. — посыпались сзади матерки. — Домой не приходи, если уйдешь.
— И не приду! — крикнула она. — Оставайся со своим домом, карауль.
— Вожжами исстегаю, — гремел сзади голос мужа.
— Руки коротки.
И не вернулась. Все это пронеслось перед ней. «Ох, видно, вся наша порода бандуринская такая крутая, непокорная. Как мы жить вместе станем, не знаю», — подумала Федора и пошла управляться по дому.
А Нина, выбежав во двор, плакала. Когда же вернулась в дом, она вошла в свою комнату, но уснуть не могла. В памяти почему-то воскресло, как в прошлом году тетка ходила по деревне и ныла: «Вот, выкормила себе заменушку. А она — дырка свист. В город захотела, а Федора одна оставайся». Слушать Нинкины доводы не хотела, говорила свое.
— Почему ты, тетушка, меня выслушать не хочешь, ругаешься только? — спрашивала Нина.
— Перед своим дерьмом да кланяться, считаться, — отвечала Федора. — Не больно грамотна еще учить меня. Ране без грамоты, да не хуже вас жили.
От всего этого у Нины становилось тошно на душе.
Федора думала, что нисколько не лучше сейчас Леонид, хоть и учителем стал, такой же твердолобый. Но она во что бы то ни стало решила переломить его, склонить на свою сторону и пришпилить Нинку. «Чтоб покрепче сидела, не егозилась».
— Давай уйдем от нее, Нинка, — зло проговорил Леонид.
— Жалко мне ее, Леня, бывает. Расплачется она порой, старенькая, слезинки ныряют в морщинках… Не раз рассказывала, как тебя выхаживала, легкие у тебя слабые были, болел ты часто маленький. И как последнее продавала да к врачам в город тебя возила, недоедала, недосыпала, все лучшее для тебя оставляла. Вот так говорит и плачет… А потом рассказывала, как последнее тебе посылала, когда ты учился, заболела даже. В больницу ее клали. Я у чужих людей жила. Вот подумаю об этом, и жалко мне ее, прощаю все, хоть она и жестокая бывает.