IV
Последнее время Федора «дохожий промысел», как выражалась, себе сыскала. Увидела она в городе у церкви венки продают — и сами венки понравились, красивые, как живые цветы, и денежки те, кто делает их, зашибают.
Загорелась Федора желанием делать цветы бумажные, а из них венки. Попробовала — получаться стало. Узнали люди, даже окрест Осокино отбоя от заказов Федоре нет. Бумагу она ездила в город покупать, сколь хочешь ее там, разной расцветки, а вот проволоки мягкой, тонкой нигде не достанешь. А тут за околицей свалился, видно, с машины какой-то целый толстущий моток. Заприметила это Федора, и тревога, что вернутся за проволокой, заставила ее тащить этот моток на гору встречь деревни. Можно было сходить бы за Леонидом — помог, но нет, не хочет кланяться, просить даже его Федора и волочит по земле моток, жилы в руках вытягиваются, в пояснице хрустит, но не бросит: сколь тут венков выйдет, пожалуй, на целую сотню: лучше брюху лопнуть, чем добру пропадать — было любимым изречением Федоры. Приволокла еле и в конюшне запрятала, чтобы люди не осудили да и Леонид. А вечером заломило поясницу, заворочалось, заурчало в животе — покоя не находит себе Федора. И лекарства, какие дала вызванная врачиха, не помогают. Ночью послала она Нинку за Секлетией-правильщицей. Сколько ни разглаживала та ей живот, а лучше не было.
— Сорвала брюхо-то, — молвила напоследок Секлетия.
Потом на время отпускать стало. Навертывалось нехорошее, тревожное: а вдруг опять начнет и не выжить ей.
Начала думать о себе, ворошить прошлое.
Ради чего вот умирает, на что понадобилось целый виток тащить, и без него бы обошлось. Не для себя она жила, все для Леонида. Сколь мужиков хороших замуж сватали — одной ей известно. Не пошла ради его. Что он знает, Леонид-то? Видит только то, что сверху лежит. А сколь раз она его выхаживала, от смерти выручала, то не знает. Что где хорошее перепадало, сама не ела, все ему, птенцу своему, тащила… Худо ли, хорошо ли — вырастила, выучила, хорошим человеком сделала. Сейчас только и звание — Леонид Иванович. А что не этак, не по-ученому делала — теперь сам большой, как надо, так и поступай.
Она видела, что не любит он ее, а просто долг свой соблюдает — вот и приехал. И обидно Федоре до слез делалось, что умрет она, не понятая Леонидом. Ране все хотела поговорить, да гордость мешала, все она его за сопляка считала. Вот и теперь, хоть и учитель, а что, больше Федоры жизнь понимает? Нет. В ее глазах и сейчас Ленька — сопливый, неопытный. Нет чтобы поговорить, совета попросить, поучиться, как жить-то, — так нет, гнет себе умника какого-то. А что такой стал — сама испотачила, жалела в ребятишках: сиротка. Что попросит — все исполняла. Какую покупку надо — брала, если по силам. Вот и испортился. Построже надо было держать.
Потом опять стала думать о себе. Прожила жизнь не хуже людей, никто не осудит. Не просидела, не пролежала.
Что она, сама Федора, в детстве своем видела? В семье четыре девки было. А девку да бабу за человека не считали. Тятю как взяли на действительную, потом японская, после германская, да десять годочков дома-то и не было. Только и слышала: Федорка туда, Федорка сюда, то подай, другое принеси. А что не так — схватит маменька покойная за косу да крутанет вокруг себя, не знаешь, куда и голову приклонить, да не обижались на нее — не перечили, а тут смотри-ко: то не скажи, то не укажи — кто им волю такую ныне дал…
А она, Федора, росла в нужде да заботе. Восьми годочков уже верхом на лошадь садили. Как сейчас видит: пахали ране деревянной сохой, лошадей запрягали гусем, робить начинали, как мало-мало развидняет, чтобы не жарко было. Посадят Федору на переднюю лошадь, пашут, а голова ее на грудь клонится, клонится… Так и засыпает. Услышит щелчок хлыста и выкрик дяди: чо, ворона, не видишь, куда едешь, уснула! Строгий был. Вот и качаешься в седле, пока солнце печь не станет. А если не развидняет, выдастся серый день, так на вершне до потемочек. Ссадят вечером с седла, сама-то уж слезть не может, измоталась, встанет на землю, а ноги не держат, одеревенели, чужие. Попробуй пожалуйся — еще и подзатыльник получишь. А ныне вишь как поговаривают. Обидно Федоре сделалось.
Воспоминания наплывали и наплывали, бередили душу. Жать стали брать десяти годов, свяжет сноп, а поднять, чтобы в суслон стащить, — не может, подлезет под него на четвереньках, встанет потом на ноги, в глазах темно, а нести надо. Одна мать работница в семье-то, да она вторая по старшинству, а там еще четыре рта — кто робить станет. А зимой того тошнее. Пойдет маменька к попу молотилку вымаливать, чтобы урожай в порядочек произвести…