Вот ее очередь подошла. Лик у всевышнего светлеет, радостный. Он ничего не спрашивает, все видит и знает, и Федора уже все чувствует, он только рукой показывает в сторону рая — и мчится ее душа туда. Там встречают мать, отец, сестры, но не целуются, даже не прикасаются, не как мирские, улыбаются только, приветствуют. Сейчас Федора вечно парит в этом цветущем саду, станет и ей все известно: как Леонид с Нинкой заживут, все их грехи, где они оступятся, — ей видны будут, а подсказать уж нельзя, недоступно возвратиться даже на время к мирянам.
Федора очнулась от представляемого, застонала от боли в животе.
Предчувствие неизвестного, слабости своей, боязнь немощи сломили Федору, она заплакала, подозвала Леонида.
— Давай, Ленюшка, поцелуемся, простимся, может, и не увидимся боле. Прости меня, если чо не так делала, старая я. А ты, Нина, не суди меня, мало ли чего не бывало.
— Что вы, тетя, говорите, вылечат же, — утешал Леонид.
А у Федоры начало так скручивать внутри, что печь, на которую она смотрела, стала тускнеть и проваливаться. Она терпела, ждала, что отпустит, сознание не терялось. Ей казалось, что прошло уже много времени, а делалось все хуже.
Может, и не отпустит, и не успеет сказать она последнего. Пора, видно… Кабы не опоздать. Без этого ей отходить никак нельзя. Вот ее последний и очень важный козырь благородства, великодушия — и сделает она важное большое дело.
— Ле-о-ня-а, — пролепетала Федора.
— Что, тетя?
— Та-ам в го-об-це у столба, в зе-емле для тебя.
— Что в подполье у столба, тетя?
Но Федора уже не могла говорить, кто-то, казалось, наматывал кишки на что-то твердое и не отпускал. Сознание терялось.
Леонид побежал звонить в райцентр.
…Вскоре приехала «скорая».
Как только увезли Федору, Нинка спросила:
— Что это тетушка говорила про столб. Пойдем посмотрим.
Нинка взяла свечу, и они спустились в подполье.
Вскоре Леонид выкопал истлевший мешок, взял его и вынес наверх. Внутри мешка глиняный горшок, обмотанный грязными тряпками. На дне примерно в четверть горшка лежали монеты и свернутый вдвое лист бумаги.
— Ле-е-ня, они золотые! — засияла Нинка, рассматривая схваченную монету.
Леонид стоял растерянный. Всю жизнь ходить в тряпье и хранить… для чего? Потом начал читать написанное на листке.
«Леня, нашла я это, когда печь перекладывали. Чистила я место под стойки и обнаружила в земле. У Анисьи мужик-то торговец был, в революцию убили — вот, видно, и осталось. Я все не решалась показывать, берегла на черный день, богатство все-таки. Пользуйся им. Нинке давай помаленьку. Если она силу возьмет, нисколь не получишь. Она подвидная, завидущая будет — вся в мать. Думаешь, Ефросинья при дележке конюшни стояла в стороне, уговаривала Максима, то такая она и есть? Нет! Это она хитрила. По ее хотению и научению вся заваруха шла. И эта по характеру такая же скрытная. Такая порода. За это я ее не любила. Вот и все. Так и завещала: перед смертью скажу про монеты. Чо хошь, то и делай, но не базарь. Может, вспомянешь худую тетку».
— Что там написано? — спросила Нинка.
— Пишет, что нам это.
— Какая у нас все-таки была тетя! Это ведь богатство, Леня. Вот денежек получим!
— Была! — передразнил зло Леонид. — Не мы еще с тобой хозяева. Может, тетя еще и выздоровеет.
— Да не выжить ей, Леня. Старенькая.
Леонида взорвало:
— Чего ты ей смерть пророчишь ради этих монет.
…Сначала, как нашли монеты, Леонид мысленно обозвал тетку скопидомкой. Кроме телогрейки, ничего не нашивала. Хотел пальто купить — отказалась. Денежки, говорит, тратить «неча» зря. Даже в питании себя урезала. Ну, своей пенсии, его денег жалела… а это золото! Сдала бы его и жила как человек. Вот оно скряжничество.
Но потом пришло другое.
А если бы у него были золотые монеты — берег бы он их для кого? Да он для себя бы их потратил, для собственного благополучия. Ему больше от жизни надо…
А она вот сберегла, для него.
И эта Нинка, которую он так жалел, как увидела золото, и глаза заблестели, смерти теткиной рада скорее. Исчез человек за монетами. Она вот, тетушка, угадывала в ней эту алчность, а он не видел. Значит, мудрее она была, тетушка-то.