Я улыбнулась и спросила, о чем бы они хотели услышать в следующий раз. Слушатели мои оживились, несколько голосов одновременно выкрикнуло: «О Есенине!»
Начальник отряда вытер платком вспотевшее лицо и шею и проговорил, словно закончив тяжелую работу:
— Поблагодарите учительницу и — до свидания.
Нас проводили бухающие аплодисменты. Уже выходя, я увидела в последнем ряду лицо Барбакова. Он смотрел на меня удивленно и непонимающе. Чего он ждал и в чем я не оправдала ожидания — не пойму. На уроках он по-прежнему сопровождает чуть не каждое мое слово хриплым хохотом, и нет, кажется, такой силы, которая заставила бы его замолчать.
Устала я от него.
Бывают такие минуты, когда кажется, будто ничего в моей жизни прежде не было. Ни шумного института, ни подруг, ни города, только сейчас по-настоящему любимого. Города, где каждая, даже самая знакомая улица вечером, расцветившись огнями реклам, становилась такой загадочной и манящей. Будто никогда не слепил мне глаза тополиный пух, не звенели торопливые трамваи — а так всегда и было: тайга со своей горькой бесконечной песней и все вечера подряд оглушительный нарочитый хохот…
Если я даже брошу все и уеду, мне уже не избавиться от этого хохота, он будет преследовать меня. Одна надежда: может, надоест все-таки Барбакову. Надежда на чудо.
«Галина Глебовна! Извините, что беспокою вас. Не думайте только, что сейчас будет очередное объяснение в любви. Я знаю, что вы их получаете очень много, и если не выбрасываете, то у вас уже накопились целые тома. Знаю также, что и тем, кто не пишет и никогда не решится написать, вы нравитесь не меньше, а, может, даже больше. Просто не у каждого хватит смелости или глупости, уж как хотите, так и понимайте, навязывать себя человеку при теперешнем своем положении. Но не судите их строго. Представьте, вы долго шли по лесу, видели только корявые, изуродованные деревья, и вдруг на вашем пути оказалась молоденькая зеленая елочка. Разве вы не остановились бы, не залюбовались ею? Поймите же и нас, мы ведь тоже люди. Вы вошли в нашу жизнь, и, поверьте, стало как-то лучше жить. Я не умею говорить об этом, да и не для того сел писать. Просто мы стали ждать вас. А когда ждешь, время идет быстрее. Я знаю, о чем вы думаете, читая эти слова: о том, какую мы вам устроили встречу и как молчали, когда вы готовы были бросить на пол журнал и тетради и убежать. На все есть свои причины. Попробую объяснить, как сумею.
Я расскажу вам об одном человеке, а вы попробуйте понять его. Говорят, когда поймешь, легче простить. Не знаю. Ему-то совсем не нужно ваше прощение, это я хочу, чтобы вы поняли его и нас. Я расскажу, как было.
Он родился случайно. Есть еще такие матери, у которых дети рождаются против их желания и совсем им не нужны. Убить такого ребенка им не хватает смелости, отдать в приют вроде стыдно, а растить нет охоты. Я сам вырос в такой семье и знаю, как холодно на улице в одной рубашке, босиком, когда тебе всего семь лет и ты никак не поймешь, за что же тебя выгнали из дому на снег. Но я взялся рассказывать не о себе. Тот мальчишка ненавидел всегда пьяную мать, ее гостей, ненавидел ребятишек из класса за то, что они всегда чистые и сытые. И в десять лет убежал из дому. О нем никто не запрашивал, его не искали. На вокзале он спал под лавкой, выглядывая оттуда лишь тогда, когда чистые, ухоженные люди усаживались перекусить. Но никто ни разу не предложил ему хлеба. Остатки выбрасывались в урну, а он из гордости и страха перед милиционером не мог лезть в нее. На третий день он не выдержал и утащил с газеты на лавке кусок хлеба. Хозяин хлеба вытащил мальчишку из-под лавки, усадил рядом с собой и дал кусок колбасы. Человек этот был одет почти как все, даже лучше, только вот шея у него была давно не мытая. Так этот парень рассказывал мне потом об этой встрече.
В общем, человек тот оказался «вором в законе». Наверное, как и всякому «специалисту», ему нужен был достойный ученик. А может, ему просто в тот день было одиноко, тошно стало жить, — короче, он взял мальчишку к себе. Потом кормил его, одевал и воспитывал. Конечно, воспитывал не так, как вы понимаете это слово. Он учил его жизни и искусству воровства. Учитель хорошо знал, что не минует его ученика тюрьма, а в тюрьме жизнь сложная, и он учил мальчишку никого не бояться, а жить так, чтобы его самого боялись.
Потом они расстались: учитель попал в тюрьму, ученик — в детскую колонию. И с тех пор он все равнял на учителя. В изолятор шел с поднятой головой, думал: видел бы учитель! А «чистеньких» он так и не перестал ненавидеть.
Однажды он сказал мне: «Вот ты говоришь, что есть среди них хорошие люди. Так где же они были, эти хорошие, когда мать, озверев с перепою, била меня шлангом, когда я на вокзале готов был лизать у них ноги за горбушку хлеба? Брось, они умеют говорить разные слова — их этому научили, — но не шевельнут пальцем, чтобы помочь. Потому что мы для них — грязь и отбросы, а они чистые. Да черт с ними, пусть только не лезут ко мне в душу. И если я ору, то потому, что мне противно смотреть на дураков, которые, разинув рты, слушают чистенькую девчонку и верят ей. Я ору, чтобы показать ей, что все это просто комедия, а жизни нашей ей не понять никогда. Мне самому это порядком надоело, особенно видеть идиотов, которые смотрят на меня, как на бесплатного шута, и ждут, когда начну их веселить. Но скоро все это кончится: меня отправят в изолятор за срывы уроков, и вы увидите, чего стоит эта учителка со всеми своими красивыми словами».