«В повести «Тарас Бульба» мне больше всего понравилась мать. Нет, понравилась — это не то, неправильно: и Остап и Тарас тоже нравятся мне. Они настоящие люди, и если бы все были такими, наверное, очень хорошо жилось бы на земле. Но когда читали вы нам отрывки, меня больше всего задело то место, где мать прощалась с сыновьями. Как она гладила их волосы, как ласкала спящих и как тяжело было на ее душе. Надо же так сильно написать! Я чуть не заплакал, да и, наверное, заплакал бы, если бы был один. Я не могу рассказать, что чувствовал, когда читали вы это место, нужные слова вертятся на языке, а когда начнешь писать — пропадают. Простите, что сочинение такое маленькое. Я еще не умею писать о своих чувствах, но мать мне очень жаль.
Ровно в семь утра я срываю с себя одеяло, вскакиваю и даже делаю зарядку. А потом надеваю ватник, который подарила мне директор школы, и бегу за дровами. Все это продиктована, увы, необходимостью. К семи утра моя квартира превращается в самый настоящий холодильник.
Зима напала на наш поселок, как вероломный враг, без предупреждения. Все вокруг отчаянно сопротивляется ей. Река взметает вверх осколки льдин, разбивает их друг о друга, выкидывает на берег. Ей, видно, совсем не хочется сдаваться в ледяной плен. Громадное красное солнце, раскаленное от тщетных усилий победить холод, висит над поселком, но тепло его не доходит до земли.
С трудом приходит тепло и в мою квартиру. Сначала вся она заполняется удушливым дымом, и мне приходится раскрывать настежь двери. Но это с некоторых пор лишь веселит меня. Я насмешливо поглядываю на странное изогнутое сооружение, именуемое трубой, — оно как раз и дымит, — и продолжаю подкидывать дрова. Я знаю, что победа будет за мной, надымит, но потеплеет.
Зима свирепствует, а жизнь идет своим чередом. Ученики мои заходят в класс раскрасневшиеся от мороза, потирают озябшие руки и весело улыбаются. Я отвечаю им улыбкой, и в классе становится тепло не столько от натопленной печи, сколько оттого, что нам легко и хорошо. Недавно мы ввели такой порядок: пятнадцать минут от уроков литературы тратить на беседы, которые мои ученики называют «Как там на воле?». Споры возникают у нас каждую минуту, и вопросы сыплются один за другим. Я люблю эти минуты раскованности и откровенности, потому что в них, как мне кажется, раскрываются люди, которые сидят передо мной. Даже спящий на ходу Шушарин и то как-то раз разгорячился:
— И что за люди нынче пошли, не понимаю? Вчера одному ногу баланом отдавило, так он, вместо того чтобы в санчасть бежать, портянкой ее перемотал и снова за балан. Псих ненормальный! Зачем это ему надо?
Аверин, не поднимая головы, снисходительно бросил в ответ:
— А тебе не понять. Глухо!
И столько в этом «глухо!» прозвучало презрения, что я так и застыла с мелом в руках, забыла, о чем мне надо говорить.
Споры и вопросы возникают из-за любого продиктованного предложения, если в нем заложен смысл, который чем-то задевает моих учеников. Я не сержусь, что меня отвлекают от намеченного по плану, ведь я сама часами перерывала книги и память, чтобы найти эти предложения, способные их задеть. Признаюсь, мне становится даже обидно, если предложение, на которое возлагались какие-то надежды, не встречает никакого отклика.
«Какая у вас жизненная философия?» — диктую я. Добрая половина класса знакома со словом «философия» и может более или менее сносно объяснить его смысл. Сложности возникают, когда я прошу самим составить предложения с этим словом.
«Моя философия: мне до вас дела нет — и в мою жизнь не лезьте», — пишет в своей тетради хмурый Боровиков.