Я поднялась и заговорила быстро, будто боясь, что меня не дослушают:
— Дело совсем не в том, поймите же! Как можно давать слово больше не делать того, чего не делал? Ведь так у вас, Маликов, получилось. Вы не играли, но вы больше не будете играть. А если играли — зачем врать?
Маликов уставился на меня удивленно и непонимающе, нехотя ответил:
— Так ведь он, начальник-то, знает, что играл. Чего еще-то?
— А, вы? — сердито продолжала я, обращаясь ко всем. — Как вы быстро подхватили: «Не будет, не будет». А уверены, что не будет, если он даже не захотел признаться? Вы хоть понимаете, что вы сейчас сделали?
Ученики мои пожимали плечами, переглядывались, и мне становилось ясно, что они просто не могут понять, чего же я хочу от них.
— Да поймите же вы, наконец, — вновь горячо заговорила я, — что вы дали за Маликова слово, взяли на себя ответственность и даже не спросили его по-настоящему, собирается ли он бросить игру? Разве можно так?
Кто-то удивленно присвистнул, кто-то протянул раздумчивое «да…».
— Что же вы молчите? — сердито спросила я.
— Так что говорить-то?! — воскликнул Неизвестный. — Может, завтра меня за то же разбирать будут! Пытку, что ли, тут устраивать?
И по выражению лиц моих учеников я почувствовала, что Неизвестный выразил общее мнение.
— Чистых тут нету. Глухо! — подвел итог Аверин.
Запинаясь и путаясь от волнения, я стала говорить о том, что игра эта, жестокая сама по себе, в этих условиях бесчеловечна, потому что здесь, как нигде, дорог каждый кусок хлеба.
Разве можно отбирать его у товарища?
И снова меня не поняли. Заговорил Боровиков, который никогда раньше не принимал участия в спорах, лишь наблюдал за мной отчужденно и настороженно. Он сказал:
— Почему я обкрадываю? Игра честная. Кому повезет. Не на что играть, не садись. Не умеешь — тебя никто не заставляет. А будешь жульничать — получишь такой выигрыш, что с постели не встанешь. Вот так. А проиграл — плати.
Последние его слова утонули в одобрительном гуле.
Я тяжело вздохнула и сказала: «Начнем урок. Запишите тему…» Объясняя, все думала о том, что Татьяна права, я действительно ничего не знаю об этой жизни, ничего не понимаю в ней и вряд ли пойму. Мне показалось, что Перепевин снова, как прежде, снисходительно улыбается: мне бы ваши заботы, учитель! — но только улыбка эта относится не столько к объяснению урока, сколько к тому, что я так горячо доказывала им. И все-таки, уже выходя из класса, я сказала: «А к этому разговору мы еще вернемся». Они весело и охотно согласились. Но сейчас, оставшись одна, я не очень-то верю, что смогу в чем-то убедить их.
Вспоминаю слова Инны Николаевны: «Мое дело дать хороший урок, все остальное меня не касается». Но зачем он нужен, хороший урок? Чтобы научить их считать выигранные деньги, если придется играть на них? Развивать память, чтобы лучше запоминать карты? Так они это умеют и без нас. Недавно привели в учительскую одного немолодого усатого дядю. Он утверждал, что не умеет ни писать, ни считать, а поэтому в школу не пойдет: поздно. Математик наш, весело подмигнув учителям, спросил его:
— А как же ты «дело» свое делал, если деньги считать не умеешь?
Усач бросил на математика быстрый ядовитый взгляд, спокойно ответил:
— А я не считал. Все брал. Так что мне школа ваша ни к чему.
Еще несколько часов назад мне казалось, что я неплохо знаю своих учеников, что мне ясно, кто есть кто. А сейчас я уже снова ничего не понимаю, на душе опять смутно. Как быть?
СЧАСТЬЕ — ЭТО СВОБОДА
Я предлагаю так: раз договорились, то писать сюда «правду, одну только правду, ничего, кроме правды». А не хочешь — не пиши совсем.
Значит, мне писать первому. Коротко о себе. Если коротко, тогда так: родился примерно в 1940 г., точно не знаю. Родителей не помню. Может, погибли, а может, я сам потерялся, когда эвакуировались. Рос в детдоме, воспитывался в детской исправительно-трудовой колонии. Имею три судимости за грабеж. Первые два срока отбывал в детской колонии, третий — в колонии строгого режима.
Какое значение в моей жизни имеет литература? Никакого, хотя книг прочел много, особенно когда сидел в крытой тюрьме. С ними, конечно, легче забыть свою жизнь, но зато хуже возвращаться к ней. Стихов никогда не читал, кроме переписанных в тетрадях лагерных поэтов и Есенина.
В кружок хожу потому, что мне нравится слушать, как рассказывает и читает стихи учительница.