Однажды они избили одного шофера за то, что тот вовремя не приехал за бригадой после конца смены. Шофер пытался объяснить разбушевавшейся бригаде, что его послали за другими лесорубами, что он всего лишь шофер и выполняет распоряжения начальства. Но бригада была непреклонна. Однако избитый не остался лежать и стонать, как его предшественники, а дополз до санчасти и попросил «снять» побои и дать ему справку. Наутро он пришел с этой справкой к руководителям леспромхоза. Вызвали Вовочку, уговорили произнести публичное извинение и все замяли. Сделали это так поспешно, что ни сам Вовочка, ни бригада ничего не осознали. Не осознала и жена.
«Подлец какой! — говорила она мне об избитом шофере. — Ну, пусть неправильно его побили, так мог же поговорить с Вовулей, когда он протрезвел. Дал бы в морду ему, что ли, один на один. А то ведь додумался побои снимать. А кто нынче не дерется? Только одни жену втихомолку дубасят, а Вова, он открытый, любит, чтоб со звоном было».
«Открытый Вова» извинился, но затаил обиду. И уж после следующей зарплаты и попойки несчастный шофер был избит так, что бригада разошлась по домам успокоенная: теперь не доползет и до санчасти. А утро встретило передовую бригаду ошеломляющей новостью: сразу после избиения товарищ шофера посадил его в машину и повез в город. Предпринимать что-то оказалось поздно, дело было передано в суд.
Напрасно руководители леспромхоза пытались «выручить» лучшего бригадира; были и поручительства, и характеристики, в которых Вова выглядел чуть ли не героем. Приехал следователь прокуратуры, опросил всех избитых раньше, все записал и ознакомил руководителей с выводами. Выводы эти, видимо, испугали начальство, и оно, несмотря на слезы и просьбы жены, не стало больше ходатайствовать о Вовочке. На суде прокурор заявил: «Перед вами, товарищи, главарь уголовной банды. Только так можно рассматривать совершенные этим человеком преступления». Слова эти заставили Вовочку побелеть, как мел, и озадачили настолько, что он перестал повторять: «Поверьте! Я больше не буду», — и только сдавленно всхлипывал.
«Какой же он главарь банды? — спрашивала меня его жена. — Они что, сумасшедшие там, в суде? Ну, подрался, так с кем же не бывает. Разве можно за такое сразу десять лет давать да еще строгого режима?»
Что ей ответить? С одной стороны, бригада ее «Вовочки», напившись, действительно превращалась в шайку, а с другой — это были его товарищи по работе, одного из которых он нес на себе пятнадцать километров, когда тому упало на ногу дерево. Так кто же он все-таки, ее Вовочка? Мне думается, он один из тех парней, которые есть в каждой школе и почти в каждом классе. У нас, когда я училась, тоже был один такой. Ему ничего не стоило просто так, походя ударить кого-нибудь по голове, пнуть, подкараулить после школы, искупать в грязной луже. Его все боялись, и никто не решался жаловаться на него. Как и каждого «князька», его окружала подобострастно-преданная дружина, готовая идти за ним в огонь и воду. Будущее этого парня мне неизвестно, но Вовочка, по-моему, как раз из таких же. Ему нравилось, что за ним идут — неважно куда и зачем. Нравилось ощущать свою власть и силу, а чем все это может кончиться — мыслями об этом он себя не утруждал.
Нет, жалобу на тех, кто осудил «Вовочку», я писать не стану. Правильно его осудили, зря только не судили вместе с ним и фактических его соучастников — руководителей замалчивавших избиения. Но не писать же об этом жалобу?
Учится Вовочка в седьмом классе у Татьяны Николаевны. Не на пять, а на все десять лет выглядит он моложе своей жены — сытый и, кажется, вполне довольный собой. Понял он хоть что-нибудь или, как и жена, убежден, что с ним поступили несправедливо?
Гулько — другое дело. Я должна попытаться ему помочь.
Я рассказала все Степанову, спросила, как, с какого конца лучше взяться за это дело.
Он ответил не сразу, как всегда глядя куда-то в сторону.
— Напишите в Верховный суд. Только надо приложить копию приговора. У Гулько она, конечно, есть, попросите у него.
Легко сказать — попросите. Придется все объяснять Гулько. А вдруг ничего из этого не получится, не смогу я ему помочь и зря только вселю надежду? Страшно…