«КАКОЙ ХАМ!»
Три дня Барбаков не появлялся в школе. Я спросила у Голованова, в чем дело. Он в ответ пожал плечами:
— Сам не знаю, что с ним. Лежит, говорит, болеет. А спросишь, что болит, смотрит, как с неба свалился, вроде и не видит тебя. Худо ему, видать, совсем.
Назавтра Барбаков сидел в классе на своем месте. Лицо у него было какое-то беспокойное, глаза ввалившиеся. Потом у меня был урок в восьмом классе. А на перемене, подойдя к учительской, я услыхала возбужденный голос завуча:
— Я заявляю: пока он в классе, мне там делать нечего. Все!
Когда я вошла, Августа Георгиевна шагнула ко мне, меловое лицо ее было расцвечено алыми пятнами.
— Барбаков?! — выдохнула я. Внутри у меня будто что-то оборвалось.
— Откуда вы знаете? — не удивляясь, спросила она и заговорила быстро: — Какой хам! Я спросила, почему он не слушает объяснения, а он мне: «Отвяжитесь от меня. Надоела!» Я четыре года работаю в этой школе, но никогда меня еще так не оскорбляли!
— И вы сказали, чтобы он больше не являлся?!
— Да, сказала! Я не собираюсь терпеть в школе подобное хамство. Сейчас же напишу докладную начальнику колонии, вот только руки успокоятся. А Таисья Александровна издаст приказ об исключении Барбакова из школы.
Тут завуч заметила наконец мой растерянный взгляд.
— Вы что, чем-то недовольны?
— Недовольна — не то слово… — заторопилась я, зная, что если не выскажу всего сейчас, потом будет поздно. На одном дыхании я выпалила все. Я говорила о своем первом уроке, о Барбакове, о его судьбе, о том, что нельзя его исключать. Меня слушали молча. Инна даже отошла от зеркала. Таисья Александровна придвигалась все ближе ко мне. Когда я закончила, она стояла рядом, участливо заглядывая мне в глаза. О звонке забыли. Умоляюще я повторила:
— Нельзя Барбакова исключать. Нельзя…
Таисья Александровна тихо ответила:
— Теперь уж, конечно, не исключим. Но почему же вы столько молчали?
Завуч вспыхнула:
— Конечно, Таисья Александровна, как всегда, поступит по пословице: «И волки сыты, и овцы целы». Исключить Барбакова надо было в первый же день. Из-за него оказались лишенными знаний остальные ученики. А я ставила уроки Галины Глебовны в пример. Я прошу за это у учителей прощения. Но как вы, Галина Глебовна, будете смотреть в глаза товарищам по работе? Вы молчали, когда я вас хвалила! Это же лицемерие! Я не понимаю, не по-ни-маю!
Анна Михайловна вдруг усмехнулась:
— Не волнуйтесь, Августа Георгиевна. Я, кажется, только сейчас и поняла Галину Глебовну. Было у меня такое же лет десять назад. В первый мой год. Не уроки, а слезы…
— Значит, вы полагаете, что Галина Глебовна права в своем поведении? Я правильно вас поняла? — сухо и напористо спросила завуч.
— Какая же вы все-таки, Августа Георгиевна… — начала Татьяна Николаевна и, не досказав, махнула рукой.
Завуч не ответила. Взяла журнал, строго сказала:
— Звонок был пять минут назад. Прошу на уроки. — И вышла.
— «Какой хам!» — пародийно округлив глаза, пропела Инна голосом Августы Георгиевны и весело посмотрела на меня.
— Еще один анекдот? — спросила я. Инна поежилась, но промолчала.
Разошлись по классам. Я думала об одном: как вернуть в класс Барбакова? Не знаю, удалось ли бы мне это, но на помощь пришел муж Таисьи Александровны. По ее просьбе он пошел в отряд говорить с Барбаковым. А я оставила после уроков Перепевина и Голованова, и мы вместе долго обсуждали, что можно еще сделать.
— Помочь парню надо, — сказал Перепевин. — Обязательно. Но вот узнать бы, что с ним…
На следующий день Барбаков был в классе. Сидел, опустив плечи и голову, лишь изредка поднимал глаза. Когда я подошла к нему, он еле слышно проговорил:
— Зря все… Пришел, раз вы просили. А дальше?
На перемене меня вызвал из учительской Голованов, протянул конверт:
— Барбаков просил передать. Это письмо с поселения, от «учителя» его. Я вам писал о нем, помните?
Пятого урока у меня не было, и я читала это письмо в учительской.
«Здравствуй, Славик. Узнал от людей, где ты, да услышал от них твои «приветы» мне. Не думай, что я в обиде, это тебе надо бы обижаться на меня, только не за то, что ты думаешь. Вот беда, Слав, писать я не мастак, поговорить бы нам с тобой по-человечески. На всякий случай, чтоб не думал, что я тебе здесь фуфло с понтом гоню для начальства, — посылаю письмо через верного человека. Чтоб ты знал — пишу, что во мне болит и спать спокойно не дает.