Другая соседка, смахнув мыльную пену с рук — она стирала во дворе, — сердито проворчала:
— Уж и красавица! Змея, настоящая змея. И платья носит змеиные, и смотрит как гадюка. Мальчишку жалко, совсем заморила…
Мать читает у окна, а мальчишка сидит в углу у двери и придумывает себе другую жизнь.
…Когда-то у него была мама, как у всех, она громко смеялась и, стирая во дворе белье, плескала в него мыльной водой, как делает соседка со своей дочерью, а он визжал от радости и лез к ней под ноги. Мама пела веселые песни и давала ему белого хлеба — сколько захочет. Но вот злая волшебница-змея украла мальчишку, привела в эту темную холодную комнату, чтобы ему было плохо без мамы. Сейчас она ест хлеб, отламывает прямо от буханки, лежащей на пыльном подоконнике, а ему не дает или швыряет кусок с такой злостью, что есть уже не хочется. Она думает, что он не знает, кто она, и считает ее своей мамой, но мальчишка уже все знает. Вот приходит большой добрый деревянный слон, и мальчишка забирается в него. В слоне тепло, много игрушек и есть вареная картошка в мундире, точно такая же, какой угощала мальчишку веселая соседка. Они отправляются на поиски мамы. Идут долго по лесу, через реку и наконец находят. Змея спрятала маму в лесу в своей пещере и заколдовала ее, чтобы она никуда не могла уйти. Мальчишка бросается к маме, целует ее — и вот она уже расколдована. Захлебываясь, он рассказывает маме о всех своих горестях. И невольно начинает всхлипывать…
— Опять хнычешь?! — кричит женщина от окна. — Замолчи, кому сказала! И в кого такой уродился?!
…Мальчишка уже настолько поверил в придуманное, что, когда потерял надежду дождаться слона-спасителя, отправился на поиски мамы один. Долго шел, замерз и уснул у чьих-то ворот. Очнулся уже дома. И очень удивился: в комнате необычно светло, над ним склонилось чье-то розовое лицо, смотрит участливо и жалостливо. Попытался приподняться, приблизить это хорошее лицо к себе, обнять его, прошептал:
— Мама, мамочка!
И тут же раздался голос:
— Мамаша, идите сюда. Он зовет вас.
Подошла мать, и от ее взгляда, от обиды, что чудо не свершилось, мальчишка заплакал и натянул на голову одеяло, чтобы не видеть ее.
Женщина — на ней были белый халат и белая шапочка — тихо сказала:
— Неужели психическое расстройство? Но отчего?
— Не волнуйтесь, доктор. Мальчик дебильный. Он родился таким, ничего, кроме плача, я от него не слышала.
Женщина участливо произнесла:
— Надо показать его специалисту.
Мать промолчала.
А на следующий день, еще не открыв глаза, он сквозь сон услышал женский голос, льстивый и какой-то ядовитый:
— Такая молодая, красавица. И надо же, не повезло как. Всю жизнь будешь маяться с ним.
Резкий голос матери отвечал:
— Стыдно признаться, но я ненавижу его. Разве со своей внешностью я, развитая, интересная женщина, не нашла бы себе пару? Но кого приведешь сюда, в эту проклятую дыру, кому покажешь сопливого урода? И главное, я сама, виновата. Когда он родился, у нас не было еще этой конуры: пришлось отдать его в дом ребенка. Потом муж наконец получил эту прогнившую комнату, но мы уже решили развестись: разные люди, разные взгляды на жизнь. Он хотел взять мальчишку с собой, но из-за глупого принципа я не позволила. Взяла к себе. Я поняла, что он дебильный, сразу, когда пришла за ним в дом ребенка. Я представляла себе пухленького, славного малыша, а увидела худого, с коростами на голове, глаза гноятся. Муж, увидя его, стал просить, чтобы я отдала сына ему. Почему не согласилась, не понимаю до сих пор! Ничего, кроме брезгливости, сын у меня не вызывал… Когда опомнилась, отец уже завербовался куда-то на Север. У него сейчас там уже двое своих детишек.
Ядовитый голос подхватил:
— Да, уж сразу надо было руки себе развязать. Алименты-то приличные с Севера приходят?
— О боже! — простонала мать. — Что алименты, когда жизни нет, когда все противно. За что я так наказана?
Время шло. Мальчишка пошел в школу. Учительница, высокая, прямая, надо лбом пышная корона кос, смотрела на него строго и осуждающе.
— Мальчик, надо иметь носовой платок. Надо расчесывать волосы и умываться. Ты этого не знаешь?
Сейчас Сергей отдает должное этой суровой немолодой женщине: она изо всех сил старалась сдерживать свою брезгливость к нему и только изредка морщилась. Иногда в глазах ее появлялось выражение недоумения и жалости. Он был действительно жалок: вечно стучал зубами, потому что даже в теплом классе никак не мог согреться, губы у него всегда дрожали, и буквы в тетради получались уродливые и кособокие.