— Что же вы меня спрашиваете, когда сами на все ответили, — сказала Таисья Александровна. — Знаю я, о ком вы говорите. Степанов, по-моему, очень несчастный человек. Он в суть своей работы не верит. Как ему поверить в рецидивистов, в то, что они могут людьми стать, если он в самого себя не верит? Но хуже всего то, что, боясь этой работы, он почему-то еще больше боится ее потерять. Отсюда и страх перед начальством, и перед всем, что может лишить его должности. Верно я говорю?
Манковский кивнул.
— Что правда, то правда, страху ему не занимать… Так вот сегодня, я только иду сюда, а он меня уже поджидает, зашел в кабинет весь красный, глаза не прячет, как обычно, и сразу начал без вступления: что, говорит, вы теперь собираетесь с учительницей этой делать? Удивился я, спрашиваю: «Тебя что, парни твои послали?» А он сердито так отвечает: «Они сами придут к вам, я для них не та фигура, чтобы меня уполномочивать». Я, понятно, еще больше удивился: с чего это он сам себя критиковать взялся — «не та фигура». Рассмеялся. А ему это не понравилось. Вы, говорит, можете меня не уважать, но выслушайте. За себя я бы просить не пришел. Но девушку эту вы не должны увольнять. Я объяснить не знаю как, но получается у нее. Хорошо получается. Раньше я, бывало, ору во все горло: когда курить в секции перестанете, окурки на пол бросать, почему свинарников бараке развели, — а они в ус не дуют. А сейчас и просить не надо, скажу только: завтра учительница беседу проводить придет, — так они не только секцию и самих себя выскоблят. Раз забыл предупредить, так обиделись. Нельзя ее наказывать!
Манковский удивленно покачал головой.
— Да, не ожидал я от него, не ожидал.
Мы распрощались. Я уже не могла думать ни о чем, кроме одного: как восприняли мои ученики то, что произошло, смогут ли уважать меня после этого?
Мучалась я до той минуты, пока вновь не зашла в свой класс. Мне было неловко поднять глаза на учеников, не хватало воздуху заговорить, а они вели себя так, будто я вернулась после тяжелой болезни и мое выздоровление зависит от них.
Самые хмурые пытались неуклюже шутить, чтобы развеселить меня, зато весельчаки почему-то решили, что мне приятнее видеть их серьезными, и напустили на себя совсем не идущую им строгость. Молчуны старались отвечать как можно длиннее, а ответы говорунов стали воплощением краткости. Сначала я не могла без улыбки смотреть на все это, потом стала недоумевать. Сейчас-то я понимаю, в чем дело. Они чувствуют себя ответственными за меня, потому что уже сделали для меня что-то. Так же, как я поняла, что теперь отвечаю за Барбакова, когда вычеркнула его из принесенного Шелеховым списка…
«МЫ ВАС БУДЕМ ЖДАТЬ»
Вот и дождались мы весны. Только здесь это далеко не лучшее время года. Целыми сутками льют тяжелые мутные дожди. Река вышла из берегов, и вода подошла уже к конторе, к зданию клуба.
Самые отчаянные наши шоферы на несколько дней оставили попытки пробиться в город, и сейчас почта к нам, как в песне о тайге, — «не спешит». А я так жду ответа из Москвы по делу Гулько.
Последнее письмо было от Люды Пермяковой, моей институтской подруги, с которой прожили мы бок о бок все пять лет в нашем шумном студенческом общежитии. Пишет, что получила комнату в новом доме, что страшно соскучилась, и очень зовет к себе, в горняцкий городок — километрах в 150 от нашего поселка, — где она работает в только что построенной трехэтажной школе. Литераторы там нужны, и она может «хоть сейчас обо всем договориться».
Оставить все и уехать?
Нет, попала я сюда случайно, но уйти так просто уже не могу. Я верю, что пусть немного, пусть в чем-то, но все-таки помогаю моим ученикам нащупать твердую почву под ногами, найти в себе «колокольчик, который тронешь — и человек зазвенит самым прекрасным в нем». Я верю, что такой «колокольчик» есть у Барбакова, Голованова, Перепевина, у вечно хмурого Боровикова. Но, думается мне, нет его у Соколова. Его преступление вроде бы не такое опасное, как у них, — он растратчик. Но дело Соколова распухло от жалоб на сослуживцев, на женщину, которой он клялся в любви, — он все время на кого-нибудь жалуется устно или письменно, пытаясь свалить вину на других. Такому не поможешь найти настоящую правду, потому что нет для него ничего святого, кроме собственного «я».