И разошлись.
Дома я несколько раз прорепетировала свой первый урок и решила, что все как надо.
Могла ли я думать, что урока не получится? Совсем не получится, никакого…
«СКОЛЬКО ВЫ ОТМЫВАЛИ РУКИ?»
— Продолжим работу над ошибками. В словах с корнями кос-кас пишется а, если за корнем стоит буква а: касаться, но коснуться, прикоснуться. Пишем.
— Ах, гражданка учительница, хорошая моя, я тебя вижу, ты меня нет (не пугайтесь, это так, приговорочка). Что же это вы говорите: касаться, коснуться, прикоснуться. А может, не надо? А? Ни нам вас касаться, ни вам нас, а то как бы чего не вышло. Хо-ха-ха!
— Ладно, землячок, завязывай.
— И ты, Леха? Не! Пусть гражданка учительница скажет, сколько она руки отмывала после наших тетрадей, чтобы зэковская грязь к ней не при-кос-нулась. Что покраснели, гражданка учительница? В масть попал? Ха-ха-ха!
— Брось, Барбаков!
— Хо-хо! Учиться фраерок хочет. Не, гражданка учительница, он не учиться хочет, он хочет, чтобы вы его на заметочку взяли. Он не такой, как я, он лучше, он даже лучше самого себя. Фамилию-то не забыл подсказать? Соколов его фамилия, гражданочка учительница, а то звонок, уйдете и забудете. Он хороший… сволочь. Так сколько же вы отмывали руки, гражданка Галина Глебовна? Что-то я не слышу ответа на заданный вопрос…
На перемене.
— Можно вас на минутку, Галина Глебовна?
— Слушаю вас.
— Я насчет этого Барбакова. Зря вы тратите на него нервы. На таких ничего не действует, не поймет он. Вы бы пошли с директором школы к замполиту или заместителю и сказали бы, что он не дает вам вести уроки. Выпишут ему суток пять-десять — шелковым станет. У вас право есть. А не поможет изолятор, могут и построже. Такого иначе не проймешь. Обидно за вас, терпите от него, слушаете всякую чепуху. Разве вы за этим сюда ехали?
— Простите, забыла вашу фамилию. Соколов? Так вот, я еще не знаю, почему Барбаков так ведет себя, но я точно знаю: одного моего желания, чтобы он замолчал, мало. Я не вижу, чтобы остальные в классе хотели порядка.
— А кто тут захочет порядка? Они же уголовники… Я-то здесь случайно, никакого отношения к ним не имел и не буду. Вы сами слышали, что этому Барбакову ничего не стоит оскорбить порядочного человека. Вы же понимаете, что он может пойти дальше, оскорбить не только словом. Я вот хочу быть выше всего этого. Я ощущаю в себе способности литературные, но мне знаний не хватает. Учиться хочу. Уровень свой повышать общеобразовательный. Вот… помогли бы вы мне… Знаете… трудно здесь человеку… среди этих… вроде Барбакова. Не жалейте его, напишите, как он ведет себя, заставят его.
— О Барбакове я еще подумаю. А помочь вам — пожалуйста, с удовольствием. У вас есть уже что-нибудь написанное?
— Пока еще не совсем готовое… Я уже третий год пишу, в виде лирического романа… Я вам дам почитать. Вы не представляете, как мне приятно… говорить с вами. За столько лет… первая встреча с воспитанным человеком.
— Простите, мне нужно на урок.
— О, да! Конечно, конечно, мы еще поговорим.
Две недели я засыпала с мыслью, что завтра все расскажу директору, попрошу прощения и подам заявление об уходе. А назавтра снова шла в школу, сдерживала дрожь в руках и входила в класс. Барбаков неизменно встречал меня хриплым хохотом:
— Тихо, уголовщина, гражданка учительница пришла учить вас буквам. Ха-ха-ха! Оххо-хо-хо-хо-хо!..
Все эти дни я думала об одном: Барбаков отлично понимает, что хозяин в классе он, а я вроде куклы-матрешки, но почему это не радует его? Почему, отпустив очередную шуточку и выдавив «ха-ха-ха», он злобно щурится, а не наслаждается моим смущением? Вместо него радуются другие.
Открыто радуется вертлявый маленький Шпак. У него странная беспозвоночная походка и голос такой, будто его все время обижают. Недавно он положил передо мной свою тетрадь с диктантом и потребовал ответа: за что двойка, ведь нет ни одной ошибки. Тетрадь была та самая, которую я проверяла — это я помнила хорошо, — отметка поставлена моей рукой, исчезли только с десяток исправлений, исчезли так, что найти места, где они были, невозможно.
Я удивилась:
— Здорово вы потрудились. Но зачем?
Впрочем, «зачем» — было ясно. Он тоже решил «пошутить». Только ничего у него не получилось. Шпака не поддержали. Все время, пока он доказывал, что я поступила несправедливо, класс сохранял суровое и как будто даже осуждающее молчание. Это придало мне силы.
— Вы хотите видеть вместо этой двойки пятерку? Пожалуйста. Только таким же способом, как исчезли все мои исправления. Тогда будет полная справедливость. Раз уж она вам так нужна.