Через неделю Павел умер. От крупозного воспаления израненных легких. Семь дней врачи боролись за его жизнь. Но не боролся не окрепший еще от болезни его организм.
Умирал он недолго и нетрудно, потому что и в беспамятстве видел себя в березняке среди белого безмолвия. Только мучила жажда. Тогда он просил запекшимися губами:
— Снегу! Дайте снегу!
Мать смачивала его губы клюквенным соком, а Павел видел, как мчится к нему Юлька по проторенной им лыжне, как поддевает варежкой снежную лепешку и он ест, ест ее.
И Павел, облизнув губы, улыбался и наблюдал, счастливый, как скользит легко по своей «горнице» его Ульянка.
Волна жара накатывала снова, переносила его в лето, на покос, к зароду. Он поднимает тяжелые навильники. Солнце жжет голову.
— Снегу! Снегу! — просит Павел. Мать подносит к его губам сок. И опять торопится к нему Юлька, мелькает среди берез, протягивает варежки со снежными лепешками.
— Скорее! — шепчет Павел. — Скорее! Ульянка, скорее!
Юлька едет слишком медленно. Едет, едет, а все на одном месте.
— Снегу! Снегу! Сне…
Страшный крик потряс тишину больничной палаты — забилась в причитаниях тетя Васеня. Заплакала прибежавшая на крик врачиха. Юлька немо смотрела на Павла, и глаза ее росли и росли. Казалось, только они одни и остались на ее лице.
С такими глазами и жила теперь Юлька.
Сидела за партой.
Встречала стаи птиц.
Бродила по безмолвной березовой своей «горнице», не замечая, как чавкает под ногами талая вода.
Полола в огороде.
Сгребала сено.
По вечерам шумела за околицей лапта. Сновали по поляне мальчишки и девчонки, сверкали голыми пятками. Лупцевали по мячу деревянной лопаткой мужики и, забывая про годы, носились по поляне, не отставая от пацанов.
Смотрели на них старики, опираясь о палки.
Смотрели старухи, вспоминая не вернувшихся с войны сыновей.
Смотрели вдовы. Смотрел солдат на костыле, годок Павла, Илюха.
Смотрела Юлька.
А над деревней, стараясь перекрыть шум лапты, плыл голос баяна:
Это слепой дядя Тимофей зазывал в клуб освободившихся от дневных работ и забот односельчан.
обещал его баян.
Она и сейчас живет в той деревне, пожилая одинокая женщина Ульяна Антоновна.
В ТОМ КРАЮ, ГДЕ ТВОЯ БЕРЕЗА
Повесть
Приземистые краснобокие строения новой молочной фермы раскинулись километрах в двух от центральной усадьбы совхоза, на опушке березовой, еще домашней рощи, с которой и начинался уже настоящий сосновый да еловый лес с темноватой пугающей глушью, притаившейся за первыми же стволами деревьев.
Наработавшись в сумерках коровника, Антонида Степановна нескоро привыкла к мартовскому свету. Торопились домой доярки. Третьи сутки пластались — вручную кормили коров: отказал транспортер. Хорошо, что только один корпус новой фермы открыли. И то — мурашки по коже, как триста коров заревели голодные. Спасибо Константину, придумал рамы выставить. В окна-то быстрехонько сена наметали.
— Так и будем, спасибо Константину Иванычу, рамы выставлять да вставлять! — будто подслушала мысли Антониды Степановны языкастая Зинша.
«Все не выкричались, — усмехнулась Антонида Степановна. — Эх, бабы!» Она еще замедлила шаг. Ждала тишины, чтобы приступить к главной своей думе. Поотстали гомоны фермы. Убежали вперед доярки. Антониду Степановну обступили молчаливые березы. Освещенные солнцем, они казались полыми, до краев налитыми топленым молоком.
«Здравствуй, Гриня…» Молодо толкнулось сердце в груди. Антонида Степановна прижала к щекам ладони, будто кто-то мог подслушать ее мысли и будто мысли эти были запретные.
От ладоней стало холодно лицу. Посмотрела на свои руки: красные, обветренные, не чуют ни холода, ни жары. С пылающей плиты чугунок бери без отымалки, в проруби белье полощи. Руки ко всему привыкают. Отчего же душа-то притерпеться не может?
«…Добрый день, уважаемый Григорий Никанорович!
С поклоном к вам и наилучшими пожеланиями Тося…»
Посторанивались березы. Грузли ноги в зернистом волглом снегу. Антонида Степановна подумала и решила добавить: «Петрова». Чтоб вернее. А то забыл небось и не станет читать дальше. Человек он теперь видный, много, поди, разных писем получает. Артист.