«…пишу Вам…» — Антониде Степановне вдруг стало совестно: что это она: «Вам… Вам… До того ли теперь?» — «…Гриня, горе у нас! Помоги! Машеньке нашей помоги! Надумала я в хор ваш ее устроить. Спасать девку надо. А поет она еще лучше моего…»
Кончилась роща, и кончилось время для этих дум заветных. Антонида Степановна заторопилась сразу. Когда пробегала мимо своего дома, взглянула мельком на окна — не забросало инеем, все в порядке, значит. Вот ведь как хорошо, что отопление-то провели, когда бы она успевала печку топить бегать. Картошка бы в подполе померзла.
Уже больше месяца жила Антонида Степановна у самой младшей своей сестренки, у самой горемычной. Трое их всех-то у нее, сеструх. В тот год, когда и за мать и за отца им осталась, только Лида и годилась в помощницы. А Шура с Машей были мал-мала меньше. Вырастила, на ноги всех поставила. Наказ мамоньки соблюдала свято. И любила, и баловала при случае. А пуще всех младшую, Машеньку. Люди поговаривали, мол, из-за них и свою семью не завела. На каждый роток не накинешь платок. А только сестры ни при чем тут. Проста причина: сперва Гриню помнила. А потом уж и глядеть на нее перестали — устарела. Да и немного вернулось годков-то ее с войны: Гриня да Костя. Имел он на нее виды, Костя-то, поглядывал, со сватовством даже подкатывал, когда Гриню в хор взяли. Да сердцу не прикажешь. И вот ведь как человек устроен! Сама оттолкнула, а как привез Костя из института Наташу свою, Наталью-свет-Алексевну, так заныло ретивое. И ведь понимала: парочка они — лучше некуда. Он с образованием, она при книжках. Так всю жизнь в библиотеке и проработала. Все понимала Антонида Степановна, а долго в те поры места себе не могла найти. Видно, последнюю надежду на счастье свое бабье хоронила.
Если смотреть в окна поверх крыш домов, а еще лучше выше сосен, то может показаться, что там, за окном, лето: такое яркое солнечное сегодня небо.
На полу, который не успела еще застелить ковром нянька Тося (так Маша с детства зовет свою старшую сестру), янтарно отражается окно — несколько теплых прямоугольничков.
Встать, постоять бы сейчас на них босиком.
Но Маша не шевелится. Неохота.
И пол вымыла нянька Тося. Сейчас тряпку прополощет. Потом ноги помоет в этом же тазике. Какие они у нее худющие! Ходит много, топчется день-деньской. И говорит, говорит не умолкая. Они все, ее старшие сестры, и Лида, и Шура, и нянька Тося, как на дежурство, приходят к ней каждый день и говорят, говорят, будто, если они замолчат, так сразу с ней, с Машей, что-то случится. А ведь все самое страшное уже случилось…
О чем это нянька? А-а! О том, как чуть артисткой не стала:
— Тогда самые модные песни из этого спектакля были. Все их пели. И в городе, и в деревне. Ну, вот. Он играл Колю Курочкина, а я главную героиню. Я завсегда главных героинь играла…
Самое трудное для Маши — сдвинуть глаза с одной точки в небе. Сдвинула через силу.
— Нянька, — спросила, — зачем ты вымыла пол? Я бы сама…
— Ну вот, — продолжает сестра, словно не слышит ее. Она уже вытерла ноги, расстелила ковер, встала посредине его, как на сцене, расставила в стороны мокрые еще руки. — …Он поет. А шибко баско пел!
Голос у няньки низкий, красивый, сердечный.
— …А я, значит, другого полюбила и на Курочкина — ноль внимания. Не по мне он, видишь ли, легкомыслен больно. Только и знает: «Федя, давай!» Это он дружку своему, гармонисту. (Вроде нашего Ильи гармонист-то, медведь на ухо наступил.) Ну, Федя растягивает гармошку, конечно, а он, Курочкин, свое: «Без тебя, моя черешня…» Ох, матушки! На часах-то уж, гляди, обед! Давай-ка картошечки поджарим с лучком, любила ты ее маленькая-то… А там и на дойку нам с тобой скоро… — Нянька Тося, говорит ли, поет ли, смеется ли, а сама нет-нет да тревожно посмотрит на младшую сестру. Переведет взгляд на портрет, что висит над Машей. С него смеется беспечно муж Маши Сереженька, любимый зятек.
Вздохнет Антонида Степановна украдкой, дальше рассказывает. А руки быстро-быстро все что-то делают: чистят картошку, крошат ее, газ зажигают.
— …А я, значит, с другим-то, с любимым-то своим, пою эдак…
Тут Антонида Степановна в работе паузу делает, иначе не споешь с выражением:
— Курочкин ко мне, а я к другому…
И словно для себя одной неожиданно добавляет:
— На сцене-то так, а в жизни-то наоборот повернулось…