И теперь смотрит Маша в окно, но глаза ее начинают видеть что-то еще, кроме крыш домов и вершин сосен. Медленно, нехотя, но оттаивают эти глаза.
Заплакала Маша обильными, облегчающими сердце слезами.
Антонида Степановна прижала ее голову к груди, прошептала про себя: «Слава тебе, господи, заплакала, родимая моя!»
— Я ведь выросла под эту песню, нянька, — говорила сквозь слезы Маша. — Вы пели, а я представляла: сижу на берегу нашей Сугатки и ко мне плывет корабль… Пой, нянька, — просила, как в детстве.
Вздрагивали плечи Маши…
Успокоилась будто Маша, уснула, припав к теплой груди няньки.
— Нянька! — нет, не уснула. — Почему я не поехала с ним вместе тогда? Почему? Ведь он звал меня! Нянька! «Поедем вместе!» Ведь выходная я была! Нянька! Как тяжело! Будто не хотел меня оставлять одну! Лучше бы я с ним тогда разбилась! Нянька! — плакала, причитала по-бабьи Маша.
Антонида Степановна гладила ее плечи, голову, приговаривала:
— Поплачь, поплачь, родимая наша! Давно бы так, поплачь…
Без стука забежала в дом черноглазая, черноволосая, не похожая на остальных своих сестер Шура, не успела рта открыть, жестом остановила ее Антонида Степановна: не мешай, мол.
Шура торопливо захлопнула дверь.
Бежала по хрустящим ледяным корочкам (март начал пригревать), не замечая усталости.
— Лида! Лида! — едва открыв дверь, торопилась обрадовать сестру. — Маша заплакала! Прихожу, а она уткнулась няньке в кофту и плачет, в голос ревет!
Шура высказала все это одним духом и села на первый попавшийся стул.
— Ох, слава богу! — как и Антонида Степановна, вздохнула Лида. — Теперь отойдет понемногу, раз заплакала.
За столом сидели трое девочек — все погодки. Светлоголовые, светлоглазые, понимали, о чем речь, ждали тихонько, когда мама дальше диктовать станет — занимались грамматикой.
— Хватит на сегодня, поиграйте! — вспомнила о дочерях Лида. — Да Катюшку возьмите, — протянула им девочку лет двух, такую же светлоголовую.
— Дай я с ней маленько понянчусь, — сбросила Шура торопливо пальтишко.
— Погоди, потом, — тяжело поднялась Лидия: ждала пятого ребенка. — Помоги мне сначала, ковер в детской убрать надо. А то вот-вот уже на курорт-то мне… А ребятишки увозят, потом не дочистишься.
В детской вдоль всех стен стояли одинаковые аккуратно застеленные одинаковыми покрывалами кровати. У кроватей, как в детском садике, стояли столики. На одних громоздились игрушки, на других книги. Книги, впрочем, лежали всюду: на стульях, на подоконниках, на стеллаже в углу.
— Виктору все некогда. Придет уставший, а тут еще дома вся работа на нем. — Смотрела Лида, как Шура ловко скатывает ковер, переставляя с места на место столики, стульчики. Сама не наклонялась — тяжело.
Потом Шура на улице так же проворно выколачивала ковер. Лида стояла, смотрела и радовалась одному и тому же:
— Я уж боялась, грешница, как бы она руки на себя не наложила: ведь уж целый месяц, с самых похорон, ни слезинки. Закаменела вся.
— Ну! — откликалась Шура, не переставая колотить по ковру. — Коровы и те стали ее пугаться. Ну, теперь начнет помаленьку оживать. Забыть, конечно, не забудет, а жить-то надо!
— А-а-ах! А-а-х! А-а-ах! — весело покрикивало в просторном дворе эхо от ударов по ковру.
Гукала Катюшка в доме.
Лида стояла на крылечке, пальто нараспашку — не сходилось уже на тугом животе, смотрела на оттаявшее мартовское небо. Покойно смотрела. Не устало, а покойно. Радовались свободе впервые выпущенные на солнышко куры.
Пол в детской застелили шерстяными в полоску половиками. Катюшка поползла по ним, изучая: ведь что-то новое!
Шура поймала ее, подбросила под потолок, потом прижала нежно. Затеплились чем-то забытым глаза.
— Детей тебе надо, Шура, — посоветовала Лида, устраиваясь с вязаньем в кресле, — один ребенок — не ребенок…