Кто-то одобрительно хихикнул.
Шпак понял, что «шутка» не удалась, и отправился своей беспозвоночной походкой на место. Больше шутить он не пытался, зато теперь вовсю веселится шуткам Барбакова, даже подпрыгивает от удовольствия на скамейке. Сосед Шпака по столу Шушарин лениво улыбается и щурит сонные глазки. Ему все равно, о чем речь, лишь бы учительница краснела.
С первой парты постоянно оглядывается на Барбакова Владимир Никоненко. Если в классе целых десять минут слышен только мой голос, он заискивающим взглядом просит Барбакова: начинай, что же ты, уже скучно, невмоготу.
А когда Барбаков разражается хохотом, на квадратном лице Никоненко появляется радостное ожидание спектакля. Все остальное время он не сводит с меня нагловатого многозначительного взгляда, вытягивает губы трубочкой, всем видом показывая влюбленное страдание. Он пишет мне страстные заверения в любви и в начале каждого урока требует: «Когда вы проверите мою тетрадь?» Требует таким тоном, будто я обещала ему и бессовестно обманываю.
Класс, конечно, догадывается, о чем идет речь, и сохраняет молчание; в молчании этом и настороженность, и недоверчивая подозрительность.
Только один раз Никоненко был повержен. Он незаметно утащил со стола мою тетрадь с планами. Прозвенел звонок с урока — тетради нет. Я посмотрела на Никоненко — он улыбался игриво и победоносно. Явно наслаждаясь моей растерянностью, проговорил:
— Вот когда получу от вас свою тетрадь с ответом, тогда и вы получите свою. Идет?
А сам оглядывался на Барбакова, ожидая поддержки. Барбаков молчал и смотрел исподлобья, сжав губы. Леонид Голованов, Леха, как называет его Барбаков, бросил со спокойным презрением:
— Дешевка. Работа на публику.
И вдруг Перепевин, спокойный мужчина с землистым лицом, слушавший все мои объяснения с доброжелательной снисходительностью (мне всегда казалось, он вот-вот скажет: «Ах, учитель, мне бы ваши заботы»), с тихой угрозой сказал:
— Эй, отдай что взял.
Никоненко еще продолжал улыбаться, но улыбка его стала жалкой. Не глядя на меня, выложил тетрадь на стол. Тогда я с благодарностью посмотрела на Перепевина, но на следующем уроке, когда Барбаков начал потешаться надо мной, напрасно я ждала защиты. На лице у Перепевина, так же как и у Голованова, застыло выжидательное безразличие. С молчаливым выжиданием смотрели на меня и остальные. Только Аверин с последней парты раздул ноздри огромного носа, замотал большой головой и произнес осуждающе: «Глухо!» — слово, которое выражает у него любое состояние души. Худой темнолицый Боровиков покусывает, посасывает свои впалые щеки, и в его взгляде исподлобья — солидарное презрение, и каждый выпад Барбакова он воспринимает с такой страстностью, словно это он сам бросает мне злые слова. Его сосед, прыщеватый грустный Неизвестный, только растерянно оглядывается по сторонам, недоумевая, что происходит и зачем. То ли впрямь недоумевает, то ли — для публики — копирует меня. Вероятно, и у меня довольно часто такое же выражение лица. Я не понимаю, чего ждут от меня мои ученики.
Ученики… Я еще не знакомилась с их делами, но уже знаю: вон тот попал сюда за грабеж, его сосед — за изнасилование, а хмурый усач сзади — за убийство в пьяной драке. Бывают минуты, когда мне становится страшно за моим учительским столом. Если бы можно было собрать всех, кто стал жертвой сидящих передо мной людей, наверно, не хватило бы места не только в нашем, но и соседнем классе… Но я запрещаю себе об этом думать. Эти люди уже понесли наказание, и я должна помочь им навсегда зачеркнуть в себе прошлое, подготовить себя к новой, честной жизни. Но как добиться, чтобы мне хотя бы дали говорить на уроках? Как достучаться до этих наглухо захлопнутых душ?
Мне не у кого спросить об этом, некому рассказать о своей беде. Так получилось, что я сейчас отдалена от всех учителей, между мной и ими стена, воздвигнутая стараниями нашего завуча. Августа Георгиевна посетила несколько моих уроков, и они ей очень понравились и тут же были произведены в эталоны. Теперь разборы уроков она делает по следующей схеме:
У меня: — У учителя, урок которого разбирается:
Активизация. — Полное отсутствие таковой.
Наглядность. — Никакой наглядности.
Четкость. — Разбросанность.
Умение владеть классом. — Учитель идет на поводу учеников.
Творчество. — Схематизм, никакого творчества.
Великолепная дисциплина. — Нет дисциплины даже у самого учителя.