— Эх, поэт, поэт, — остановился перед ним директор, — мне бы твои заботы!
И в последующие дни не заработал кормораздаточный транспортер. Пройти через кормозапарник было задачей не из легких, даже без ноши. Помещение перегораживали трубы разных размеров, лесенки, подпоры.
Чертыхаясь, обходили эти препятствия женщины и все носили и носили в коровник охапки сена.
— Девчата! — сверкнула глазами Антонида Степановна. — Что я придумала! Санки надо приспособить для этого! Кто его знает, сколь еще они проремонтируют!
— И верно, — поддержали женщины. — Чем так-то толкаться!
— Я счас это дело спроворю! — пообещала Шура и шустро запрыгала через трубы и перегородки, заторопилась к выходу.
А пока она бегает, улучили женщины минуту отдохнуть. Опустились прямо на эти трубы Да перегородки, развязали платки, вытряхивая из них солому.
завела было песню Зинша, да никто не подхватил, не откликнулся.
— Эту, Зина, надо на просторе петь, — объяснила, почему угасла песня, Антонида Степановна. — Высоко да широко. А здесь что подушевней, поласковей.
И тихонько, вполголоса свою предложила:
сразу подхватили песню остальные.
С помощью детских санок, которые свободно проходили между кормушками, дело пошло скорее, и повеселели лица женщин:
— Может, вырвемся перед дойкой домой на часок!
— Ну, теперь ни к чему нам и механизация!
— Это чье же это рацпредложение? — появился в коровнике щеголеватый, весь подтянутый с фотоаппаратом через плечо заведующий клубом Елисей Николаевич.
— А-а! Сатира пожаловала и юмор! — балагурили доярки.
— Юмора!
— Давай, Елисей Николаич, впрягайся-ка лучше!
— Ты слушай, Николаич, — зашептала ему на ухо Антонида Степановна, догадавшись, зачем он пожаловал к ним. — Не снимай уж это, — показала глазами на обоз санок, груженный сеном. — Никто ведь не виноватый. А директор-то, может, сам пуще нас с тобой переживает. А ты лучше сними-ка нас, редко ведь все-то вместе робим.
Во дворе прихорашивались, одергивали халаты, вынимали друг у друга соломинки из волос, облизывали, чтоб поярче были, губы на ветру.
Елисей Николаевич примерялся долго: то много свету, то мало. То фон не тот, то тени на лицах.
— А Маша-то! — спохватились сестры. — М-а-а-ша!
Маша вышла.
— К нам, Маша!
— К нам!
Поколебавшись, Маша шагнула к сестрам. Те обняли ее, замерли.
Щелкнул наконец фотоаппарат. Еще раз, для верности, еще.
К Елисею Николаевичу подошла пожилая Ивановна, потянула его за рукав:
— Ты, Николаич, снял бы меня однуё. К фотографу-то некогда, а мне вот как надо дочке в город послать. Пришли, просит, мол, стосковалась…
И заплакала, торопливо смахивая тыльной стороной ладошки слезы с морщинок.
— Пожалуйста, Ивановна! — с готовностью откликнулся Елисей Николаич. — В чем дело!
— Да нет, Николаич, — застеснялась Ивановна. — Ты бы меня тама, в коровнике. Чтобы трубочки стеклянные было видно. Хочу, чтоб, как мы теперя робим, было видно.
— Да там свету мало, Ивановна!
— Ну, ин ладно и здеся…
И заволновалась, как бы получше сняться. Любое дело для Ивановны — важное дело, работа. А работу, надо делать с толком, хорошо да серьезно.
Долго искала рукам применение. За спину? Неладно. По швам? Ровно солдат.
Кто-то догадался доильный аппарат принести.
Сразу легче стало, привычней.
Замерла на фоне новых строений строгая, до слез простая и этим красивая Ивановна. Напряженно, боясь моргнуть, чтобы все дело-то не испортить, всматривалась в глазок фотоаппарата.
Виктор, муж Лиды, большой, с огромными руками, возился в мастерской со своим трактором: шла подготовка к посевной. Один за другим появлялись трактористы, проходя мимо Виктора, останавливались, спрашивали:
— Ну, с кем поздравить?
— Да не с кем еще, — всем одинаково отвечал Виктор.
— Опять Антона ждешь? — засмеялся сосед.
— Его.
— В прошлый-то раз получился сын Катерина, кажись?
— Катерина, — крепко закручивал Виктор гайки большими в ссадинах руками.
Замолчали вдруг в мастерской, перестали работать. Виктора словно что-то толкнуло изнутри: поднял голову.
В проеме двери стояли все три сестры.
Машинально вытер тряпкой руки, шагнул к ним, как в омут.
— Не пугайся, Виктор, — успела вперед других Шура.