— Кесаря будут делать, — прошептала Антонида Степановна, да так, что все в мастерской услышали.
И кто-то из трактористов вздохнул:
— Беда не приходит одна…
— Поеду! — рванулся к выходу Виктор.
— Да не пущают к ней, не пущают! — остановили его сестры. — Потерпи как-нибудь до завтрева.
— Ребятишек-то ко мне приведи, — сказала Шура.
— Зачем? — не понял Виктор.
Потом опять работал. Вернее, руки работали, а хозяина словно и не было здесь.
Сосед посматривал на него тревожно, успокаивал неумело:
— Ты это, не шибко. Кесаря часто делают. И ничего. Вон Вальку знаешь? Сенькину? Тоже кесаря делали…
Вечером Виктор до самых густых сумерек выгребал снег из двора. Так работал, что ходуном ходили лопатки под взмокшей рубахой.
Из-под надвинутой на лоб шапки стекали капельки пота.
Там, где лопате не поддавался снег, брал кайло, с силой долбил спрессованный, толстый слой льда. До самой земли долбил, пока не показывалась осенняя трава.
Мертво смотрели на него неосвещенные окна дома — девочек увела-таки Шура.
Словно боясь этих окон, этого сразу нежилого дома, Виктор отворачивался от него и махал, махал лопатой что есть мочи.
Лиду разрешили навестить в один из самых хвастливых мартовских дней.
Сестры и Виктор торопливо облачились в халаты.
— Кто-то один, — приказал врач.
Виктор, боясь, что сестры опередят его, разгреб их огромными руками, рванул дверь палаты.
Лида лежала одна, слабо улыбалась мужу, говорила тихонько:
— Ты не расстраивайся, Витя, вот поправлюсь маленько и все равно принесу тебе сына…
В две погибели согнулся перед ней на низком для него стуле Виктор, молча гладил бледную руку жены.
— …Только бы успеть, а то ведь много лет-то уже мне…
— Порода, верно, — будто оправдывалась, — такая петровская. Сильно в нас бабье семя. И у мамоньки все девчонки были, и у Шуры девочка… Да и у бабоньки ведь тоже, — сама удивилась даже. — И у меня вот видишь…
Перебирал неумело податливые пальцы жены в своих огромных ручищах счастливый Виктор.
Надеялась и Маша на эту чудодейственную силу их рода: уж очень хотел Сережа дочку.
В последнее время жила Маша в стремительном темпе, сменившем ее безразличие ко всему, кроме собственного горя. Теперь же она вскакивала по утрам раньше няньки, и — готовила ли завтрак, бежала ли на ферму, доила ли, мыла ли аппараты — все кипело в ее руках, будто, если будет сама торопиться, так и день скорей пролетит.
И это действительно так и было: Маша торопила дни. Антонида Степановна с первого мгновения заметила перемену в своей любимице, но виду не подавала, тревожилась только: к добру ли, не к добру?
И письмо артисту народного хора Григорию Меньшикову пока сочинять перестала, хотя по-прежнему, возвращаясь с фермы, старалась от доярок отстать: попривыкла к этим редким тихим минутам. Ведь и печаль греет сердце, дает ему работу.
В последний раз встретились они с Гриней лет десять назад, приезжал он в родительский день помянуть отца-мать своих. С дочкой приезжал и с женой. А ждала его Антонида Степановна ни на что не глядя, знала, верила: придет.
Вечером металась по горнице сама не своя, даже на колени перед образами грохнулась, шептала жарко: «Богородица! Пресвятая дева Мария! Христос с тобою! Спаси и помилуй меня! — И добавляла свое: — Пусть он придет! Пусть придет!» И он пришел. Каждое мгновение той ночи оберегала Антонида Степановна, хранила в сердце, лелеяла. Каждое его слово помнила и верила каждому слову: чувствовала — как бы он ни жил, а только она родная ему по-настоящему. Потому и говорил он ей в ту ночь, что наболело, что мучило, без опаски быть непонятым, без огляду. И болью за него ложился ей на сердце его бессвязный шепот, легко переводился на житейский язык. Судьба многих, оторвавшихся от земли, постигла его. И на сцене работал по-крестьянски много и трудно, а так ли живет, все же сомневался, а любви и счастья не нашел. «Годы прошли, Тося, могу теперь уж сказать: ни работа, ни семья, ни друзья, ни слава и почет — ничто не может тоски моей по тебе заглушить, по тебе ли, по дому ли…»
Ох, ни о чем-то не жалела Антонида Степановна, а только не хотела, чтоб сестра младшая судьбу ее повторила. Уж как поэтому радовалась, когда поняла: оживает понемногу девка. Вышли они с ней на днях за ворота фермы, Маша остановилась вдруг, будто только что сообразила: весна на дворе, март.
— Нянька! Красота-то какая! — ахнула, как в детстве. — Шел бы и шел без конца… А знаешь что, нянька, сбегаю-ка я к Лиде.