— Сбегаю! Ишь, торопыга! — засмеялась Антонида Степановна. — До району-то все десять верст!
— А я прямиком!
Маша смотрела на снега, разрисованные пепельными тенями, на прозрачные дали. И шла к этим далям. Не по дороге шла, а рядом, по едва приметной тропинке.
Март старался изо всех сил. Он словно давно ждал человека, истосковавшегося по голубому безмолвию и способного поэтому оценить по достоинству все его возможности.
Ждал и приберегал для него самые свои свежие краски.
Шла Маша, замечала: каждый кустик, каждая малая былинка отбрасывали тени на снежное полотно, словно узоры по нему ткали.
Неутомимо трудились подмастерья-сосны, расчерчивали полотно на строгие квадраты.
А березки-кружевницы рассыпали по ним свою нежную вязь. Прилежно учились у них светлобокие осинки. И только неумехи-ели стояли в стороне, чопорные в застегнутых до пола шубах.
За леском открывалось поле. Припорошенные снегом, стояли стога соломы, будто огромные белолобые быки. Угрюмо уставились они в землю, словно их кто-то привязал и этим озлил.
А за полем в синей дымке едва-едва просматривались строения небольшого районного городка.
Шла Маша умиротворенная, растроганная услужливым ли мартом, или для этого были еще какие-то причины.
Шла не торопясь, не сразу услышала шум догонявшей ее машины.
Обернулась, остановилась.
Из машины вышел Володя, обрадовался: не ожидал увидеть ее такой приветливой, успокоенной.
Заторопился открыть дверцу, промахнулся мимо ручки, чуть в снег не опрокинулся.
— Маша! Садись! Ты, наверно, к Лидии Степановне? В больницу?
И опять слишком откровенными были его глаза.
— Спасибо, Володечка, — сказала Маша, как могла бы ему сказать женщина, много старше его. — Я хочу пешком, Володечка, не обижайся.
И пошла дальше, оставляя его в этом голубом безмолвии.
Володя долго курил, поглядывая, как удаляется легкая фигурка, растворяясь в нестерпимом сиянии снегов.
Потом резко хлопнул дверцей.
Машина развернулась круто, рванулась так, что, казалось, вот-вот взлетит с вытаявшей клочками дороги. А то сунется носом в кювет, не успев разглядеть поворота. Или врежется в придорожную сосну.
Лида тоже приметила перемену в сестре. Не спрашивала, ждала, когда сама расскажет.
Маша переплетала сестре косы: разрешили той уже сидеть, рассказывала:
— В лесу-то как хорошо, Лидуша! Пешком я шла… А в кормоцехе одно наладят, другое что-нибудь из строя выйдет…
И вдруг, боясь выдать себя, спросила:
— А как дочку назовете, Лидуша?
— Да придется, небось, конкурс объявлять на имя-то. Все вроде у нас есть, какие только знаем, — смеялась сестра.
— Лидуша, — вспыхнула Маша, смутилась, — не называйте Олей.
Лида недоуменно ждала.
— Сережа очень хотел девочку. Олей мечтал назвать…
Все еще не понимала Лида, к чему она все это говорит.
— …Лидуша, — совсем тихо, почти шепотом созналась Маша, — мне кажется, я… А у нас всегда девочки были. И у мамы. И у Шуры. И у тебя. Может, и у меня… Сережа так хотел Олей…
— Машенька! — поняла наконец сестру Лида. — Радость-то какая!
— Лидуша, — шептала Маша, — поверь, мне больше ничего не надо, только бы его кровиночка со мной осталась…
— Теперь тебе поберечь себя надо, теперь волноваться тебе, Машенька, ни-ни…
И обнявшись, плакали от радости.
В один из этих-то, уже не зимних и еще не весенних дней и получила наконец Шура весточку от своего неугомонного мужа.
Телеграмму принесла прямо на ферму дочка Галя.
Женщины только что закончили дойку, промывали аппараты под кранами, плескались с удовольствием теплой водой, перекликались в этом веселом шуме конца работы.
— Говорят, клуб-то новый еще не успели открыть, а уж под контору порешили отдать…
— Кто сказал?
Зинша подмигнула лукаво, мол, подожди, посмотрим, что будет. И опять к Антониде Степановне:
— Слыхала, Тося, нет? Клуб-то новый под контору…
— Правду говоришь, Зинша? — строго спросила Антонида Степановна.
— Точно! Сама в сельсовете даве слыхала!
А уж заулыбались вокруг доярки, подозревая розыгрыш.
— Ну, я им счас пойду все выскажу! — разгневалась Антонида Степановна, забрякала сильнее аппаратом. — Я им скажу! Сколь годов ждем клуба нового! Контору!
— Да разыгрывает тебя Зинша! Не видишь, ли чо ли? — смеялась вместе со всеми Шура.
В это время и подоспела дочка с телеграммой.
— От папы, мама! — сообщила радостно.