— Ни за что не встанет! — гордилась своей воспитанницей Шура. — А вот счас смотри: делаем, Скрипка, р-р-раз! — и сама, вытянув вперед руки, легко присела: — Два! — выпрямилась. Корова заторопилась, заскользила ногами в стойле, встала.
— Вот, пожалуйста, готова, теперь мой ей вымя, дои! — засмеялась доярка. — Ну, вот и все, — погрустнела вмиг. — Ласки побольше — вот и весь подход. С плохим настроением лучше и не подходи. За дверью его оставляй. Они все понимают! Люди и люди, только что не говорят! — закончила свою лекцию насмерть запуганной особыми подходами девушке.
Уже шли между стойлами к коровам доярки с аппаратами через плечо.
У выхода из светлой просторной секции со стеклянными проводами, делающими помещение еще светлей, Шура приостановилась, вздохнула:
— Ну, до свидания, кормилицы мои! — и попросила: — Одна у меня к тебе просьба, вернусь, а я чую, что вернусь, опять их возьму, не возражаешь?
— Ну ладно, — соглашалась покоренная Шурой юная доярочка.
— Да, — еще раз обернулась Шура. — Поначалу они удои сбавят; не переживай, привыкнут.
Константин Иванович просыпался, пожалуй, раньше всех в совхозе, даже раньше доярок. Идут они одна за другой к ферме, а он уже, едва различимый в предутренних сумерках, впереди похрустывает бодожком.
— По тебе, Константин Иванович, хоть часы проверяй!
— Привычка!
Ни о чем будто и поговорит перед дойкой, а настроение, глядишь, поднялось у женщин. С доярками поговорит; а там в мастерских работа начинается, он туда. «Обходительный» — прочно закрепилось за парторгом это уважительное на селе слово.
Сегодня ему пришлось на ферме задержаться дольше обычного: юная доярочка, сменившая Шуру, мучилась около Мадонны, не желавшей признавать в ней хозяйку.
— Ну, вставай, ну, пожалуйста! — уговаривала корову девушка.
— Ей петь надо, знаешь? — подошел Константин Иванович.
— Знаю! Да слов я той песни не знаю!
— Давай вместе: «Легко на сердце от песни веселой…»
Зашевелилась нехотя Мадонна, мол, кто еще вздумал пользоваться ее слабостью?
— Ну, Игнат, ну, додумался! Шуриных коров — девчонке подсунул! Ну, жук! — беззлобно поругивал парторг заведующего фермой.
— Ты с кем это, Костя? — засмеялась Антонида Степановна, мимо ее коров проходил он.
— Тося? — вздрогнул Константин Иванович. И смутились оба: давно так не называли друг друга. И не могли ни о чем заговорить. Продолжал обход Константин Иванович, будто ничего не произошло в эту минуту. Смотрела в его постаревшую спину Антонида Степановна.
Ох, что-то больно часто стали вспоминаться ей молодые годы!
Домик, построенный мужем Шуры Иваном в большой степной станице, резко выделялся среди мазаных, ровно побеленных приземистых хат.
Стоял он несколько на отшибе и был похож на невысокого человека в широковатой для него шляпе. Был он кстати и некстати принаряжен деревянными разукрашенными закорючками, чувствовал от этого себя франтом и высокомерно поглядывал вдаль двумя в резных ставнях окошками.
Шуру словно подменили. Ходила она как-то робко и не так скоро, как обычно бегала по улицам родного совхоза. Косыночку повязывала низко на глаза, будто смотреть ни на кого не хотела.
Только захлопнув калитку своего двора, давала волю чувствам: срывала с головы косынку, прятала в ней лицо, рыдала глухо.
Потом, выревевшись, опускалась устало на ступеньку крыльца, смотрела в одну точку бездумно.
Выходила полусонная дочка, садилась рядом, спрашивала:
— Мама? Почему меня все здесь зовут не Галя, а Халя?
Молчала мать.
Цвела черешня в саду. Шептались листвой яблони.
Отдыхал за окнами самосвал, ждал своего хозяина.
«Дорогие мои сестрички, нянька Тося, Лидуша, Машенька! Во первых строках спешу сообщить вам, что живем мы ничего. Люди здесь хорошие, добрые. Разговаривают, будто поют. Не то что мы, тараторки. И климат здесь хороший. Все цветет, теплынь. Домик Иван построил, как везде строил, весь разукрашенный. Построил его на старой усадьбе, так что есть большой сад, черешня, вишня, яблони, в общем, все, что положено. Работает он в совхозе. Хорошо работает. Не пьет. И курить собирается бросить…»