— Ну, слава богу! — вздохнула Антонида Степановна. Это она читала письмо Лиде. Той уже разрешили вставать, и сидели они в больничном коридоре под пальмой.
— Поедем в отпуск к ней фруктами питаться! — засмеялась Лида.
«Дорогие мои сестрички, — продолжала читать Антонида Степановна. — А только сбегу я отсюда все равно. Не ругайте меня и не судите. Все здесь мне чужое. Даже коровы и те кажутся не такие, некрасивые какие-то…»
— Вот баламутка! — опешила Антонида Степановна. — Хоть корми их с Иваном на заслонке! Мамонька, бывало, как подерется петух с курицей, вынесет заслонку, зерна на нее насыплет — мирила их так-то…
«Иван, конечно, ни в какую. Поглянулось ему здесь. Если говорит, уедешь, все порублю. А я ему: милый ты мой, руби. Это все дерево да тряпки. А в том ли счастье? Вот еще посмотрю маленько, как по-хорошему не согласится, чемодан в одну руку, Галинку в другую и — айда домой! Думаю, вы меня в беде моей не оставите…»
Опустились руки Антониды Степановны:
— Ну нисколь мы с тобой, Лидуша, не живем спокойно! Не одно, так другое, голова вкруг!
— Что сделаешь, Тося, жизнь, — отозвалась Лида, задумалась, договорила: — А иначе-то и жить, наверно, неинтересно, если голова-то не вкруг…
«…Как себя чувствует Лидуша? Поправилась ли? — писала дальше Шура. — Как Машенька? Сны я про нее худые все вижу. Как провожала меня, созналась: ошиблась она, не будет у нее ребеночка…»
Переглянулись сестры, опять заволновались, теперь уже за младшую.
— То-то я замечаю: опять сама не своя ходит, — покачала головой Антонида Степановна.
Лида смотрела в больничное окно. Бегали по двору молоденькие девушки в халатах, практикантки, смеялись, розовощекие, беспечные.
«Сколько еще у вас впереди всего — и доброго, и горького», — подумала Лида.
А Антонида Степановна читала:
«…А как хочет она ребеночка, то надо ее замуж выдать. За ней ведь Володьша сызмальства бегает… Ну, я приеду, что-нибудь сварганим…» — «Ты мастачка варганить-то! — усмехнулась Антонида Степановна. — Только все шиворот-навыворот оборачивается!» — «А Аркадию Евгеньевичу передайте: здесь на фермах корма тоже на автокарах развозят, на транспортеры не надеются. И кормоцех совсем отдельно построен. И стоит около него «корова» огромная. Так здесь машину зовут, которая муку сенную мелет. Посмотреть, так чисто корова — рогата, брюхата, траву жрет сутками, не нажрется. Как что случится с ней, орет, чисто как корова голодная. Вот бы нам такую…»
— Вот видишь, Тося: «у нас», «нам». Не прижиться ей там. Здесь только дома она. Что поделаешь, все мы такие.
— Ненормальные какие-то, — засмеялась старшая сестра и забеспокоилась: — Ох, что же с Машей-то, с Машей-то что же будет?
Аркадий Евгеньевич из города привез представителей проектного института, и теперь ходили они по территории фермы, осматривали траншею.
Володя сидел за рулем, косил глаза в их сторону, ждал. Аркадий Евгеньевич что-то объяснял представителям, энергично размахивал руками, то и дело кричал механику, стоявшему у пуска как начеку:
— Давай!
Начинал работать транспортер в траншее.
— Стоп! — орал директор и опять что-то объяснял, доказывал представителям. Похоже, они действительно впервые попали на ферму.
Володя понял, что это надолго, собрался было подремать на руле, да вдруг подобрался весь, вперед подался: по двору шла Маша. Казалось, она не видела ни людей, суетящихся у траншеи, ни его, Володи.
Когда Маша уже выходила из двора, Володя заторопился к Аркадию Евгеньевичу.
— Теперь нам ошибка понятна! — услышал, как воскликнул представитель. — Надо переделывать!
— Чикал бы я вас и брякал! — сквозь зубы выругался Аркадий Евгеньевич, оборачиваясь к Володе.
— Можно, Аркадий Евгеньевич, я на часок…
— Иди! — отмахнулся от него директор. — Переделки! Переделки! Будет ли конец?
Что-то ответили директору представители.
— А во что это нам выльется? Вместо четырехсот тысяч… — гремел за Володиной спиной его голос.
Маша шла, с трудом вытягивая ноги: развезло дороги, ни пройти ни проехать. Только на тракторах и ездили от поселка к поселку по самой большой необходимости. Вот и сейчас тянул трактор высокую тележку, груженную хлебом.
Рядом с ящиками примостились пассажиры.
— Здравствуй, Маша! — радушно привечали ее.
— Здравствуйте, — не поднимая глаз, отвечала Маша.