Жирными пластами лежала у Лидиных ног земля. Торопились, прыгали по ней отъевшиеся нахальные грачи.
Здесь, на островке невспаханной из-за густого колка земли, начиналась новая жизнь: трудились муравьи, набухали почки, пробивалась сквозь прошлогодние стебли молодая зелень.
Лида села прямо на эту зелень — покормить проснувшуюся дочку. Пышные сине-сиреневые соцветия выглядывали из травы. Лида сорвала медунку посочнее, жевала аппетитно. Скатился с головы платок на плечи. Ветерок приятно трепал волосы. Трактора приближались.
Такой и увидел ее Виктор из кабины трактора: светлоголовой, кормящей ребенка.
Вот он проехал совсем рядом, пропыленный, перепачканный мазутом и оттого еще более белозубый.
Пытаясь перекричать шум мотора, спрашивал о чем-то. Лида не слышала, улыбалась.
Облако пыли долго вилось над его трактором, над сеялкой, серебрясь на щедром апрельском солнце.
Только для того, чтобы пообедать да заправиться зерном, остановились трактора.
Повариха открывала на телеге фляги с едой. Из фляг вился парок.
Молча, торопливо заработали ложками сеяльщики.
Виктор ел, поглядывая на жену, ни о чем не спрашивал. И ей не надо было объяснять, почему она, еще не совсем оправившись после трудных родов, пришла к мужу на пашню. Обо всем сказали ее глаза, ее руки, обнимающие дитя, вся ее осанка, выражающая покой и радость.
— Поешь с нами, Лидуша, — пригласил ее пожилой с морщинистым пропыленным лицом сеяльщик.
— Спасибо, дядя Михайло, сытая я…
Виктор протянул ей хороший ломоть ноздреватого хлеба, приказал:
— Ешь-ка! На воздухе знаешь как естся!
Отламывала от ломтя маленькие кусочки, жевала ароматный хлеб.
Радовался, глядя на них, дядя Михайло, мастерил ловко, еще, наверно, по фронтовой привычке, самокрутку.
Потом Лида смотрела, как Виктор нетерпеливо хватал мешки огромными ручищами и сильно и легко вытряхивал в сеялку мешок за мешком, крепко держа их за углы. И не верилось, что эти же самые руки только что были такими нежными, баюкая крошечную дочку.
Взревели трактора.
Лида устроилась рядом с флягами на телеге и, пока кусты колка не закрыли поле, все смотрела на ползущие по нему проворно, как большие жуки, трактора, на облака серебристой пыли, поднимающиеся над ними, на теплое струящееся марево, всегда радующее крестьянское сердце.
Отмытый от пыли и мазута, принаряженный, сидел в переднем углу горницы Виктор, держал в огромных ладонях свое дитя, улыбался блаженно.
В праздничных же платьях с разноцветными бантиками в косичках, подходили к нему девочки, рассматривали сестренку, тянулись поцеловать сморщенное личико.
Лида хлопотала у стола. Чего только на нем не было! Соленья, варенья, груда яиц, румяные пирожки, а она все ставила и ставила закуски, расталкивая сгрудившиеся на столе тарелки.
Маялась Антонида Степановна у самовара, растапливала его лучинками, вспоминала:
— Мамонька уж так любила из самовара почайпить!
Скоро он зашумел, запосвистывал уютно.
Маша взяла из ладоней Виктора девочку, прижала осторожно к груди, затихла так с ней.
Пришлепала к младшей своей сестренке двухлетняя Катюшка, ткнула пальчиком так, что едва успели схватить ее за ручонку:
— Газки ето, газки ето!
— «Газки, газки»! — подбросил ее под потолок Виктор. — Вот выткнешь сеструхе газки!
Потом все сидели за столом дружной да ладной семьей.
Выпили по рюмочке наливки за новорожденную.
— Виктор, а ты-то! — позаботилась о зяте Антонида Степановна, — может, тебе в стакашек?
— Не-е, чуть свет — на поле.
Крошечная Лиза дрыгала ножонками в качалке.
— Как налиточек! Как налиточек! — хвалила ее Антонида Степановна и тут же спохватывалась, успокаивала мать: — Ты не думай, мы неурочливые, синий глаз неурочливый!
— Да не верю я, — смеялась Лида.
— Вот Шура у нас черношарая, та урочливая! — и вздохнула: — Ох, как там она? Что там с ней деется!
— Катит уж, поди, домой!
— Споем-ка, — отодвигая посуду, предложила Антонида Степановна, — нашинскую, мамонькину любимую, — и первая вполголоса начала:
По-особому, строго и серьезно, пели Петровы эту песню, потому что была она для них не просто песней, каких они перепели вместе немало. Как завет, получили они ее от своей матери. А она получила — от своей. И так неизвестно, на сколько колен уходит корнями своими эта песня в глубь их рода.
И теперь они этой песней благословляли новую жизнь.