— Эх, Шуры нет, — пожалела Антонида Степановна. — Вот в этом месте выносить бы надо, а у нас у всех голоса низкие. Ну-ка, — обратилась она к старшенькой Лидиной дочке, — Валюша, попробуй! — И показала: — А я всех лучше и моложе… вот эдак надо. Ну-ка, попробуем… и моложе… поднять надо.
Запели снова:
старалась поднять песню Валюшка:
— Хорошо, хорошо! — похвалила ее Антонида Степановна.
Зарделась от гордости Валюшка.
Слушала песню, будто что-то понимала, маленькая Лиза.
А Шура действительно катила домой. Стояли они с Галинкой у окна. Шура смотрела, растроганная, приговаривала:
— Скоро, скоро уже. Смотри! Наши уже места пошли!
Мимо кружились хороводами березовые рощи в облаках молодой зелени, хмурые ельничники, сосновые боры.
— И дома, дома точно, как у нас! Видишь? У нас все так строят — коньком на улицу. И дворы непременно под тесом…
— А дров-то, дров! Давно мы с тобой этакого богатства не видывали.
И припадала к окну, не в силах оторваться от весенних пейзажей, напоминающих родные места.
— А папа как там без нас? — вздыхала Галинка.
— Приедет, — торопилась успокоить дочку Шура, — обязательно приедет! Уж я-то его знаю!
И тянулась нетерпеливо черными глазищами, к окну.
По улицам родного села Шура бежала, будто кто ее подгонял. Бежала и все видела, все примечала.
И новые дома, выросшие без нее в благоустроенном квартале, как игрушки стоят, что в твоем городе.
И клуб совсем почти готов.
— Ишь, красавчик, — радовалась нездешнему, стеклянному фасаду клуба.
— Прикатила? — то и дело спрашивали, посмеиваясь, встречающиеся Шуре сельчане.
— А долго ли мне! — в тон им отвечала неунывающая Шура.
Перед кабинетом Константина Ивановича приостановилась, заволновалась.
— Это не по правилам, Егор! — кричал в трубку парторг. — Не по правилам! Ты вчера сводку не дал, а сегодня и выскочил за счет двух дней в передовые! Так не пойдет!
— Ну, здравствуй, путешественница, — пожал крепко Шурину руку, усадил перед собой.
— Остановилась-то где?
— У Маши.
— С квартирой придется подождать.
— Ну-к что! Профукала, так подожду!
— Видела? Скоро два шестнадцатиквартирных сдавать будем, подавай заявление. Если, конечно, до тех пор не рванешь еще куда.
— Не рвану, Константин Иванович, ни за что! — и добавила, оглядев кабинет: — Как березка подросла!
В углу от пола до потолка росло комнатное деревце — березка.
— У меня с этой березкой история однажды вышла, — усмехнулся Константин Иванович, рассказал: — Приехал как-то, давненько это было, тогда она вот такая всего и была-то, так вот, приехал один начальник мой из района, говорит со мной, а сам что-то, вижу, фыркает. И то не так, и это неладно. Что, думаю, на него нашло? А уж перед отъездом и говорит: «Что это, — говорит, — ты, как баба, цветочки в кабинете развел? Стыдно даже». Во-он оно что! Долго потом помнил эти цветочки, дались они ему. На всех совещаниях и конференциях все меня ими покалывал. А я еще больше холить стал березку эту…
— На каждый роток не накинешь платок, — сказала Шура.
— Вот именно, — засмеялся парторг. — Вот что, Шура, — серьезно уже продолжал, — хочу я вас, всех сестер Петровых, на одно дело сагитировать…
— Опять экс… эск… — всегда спотыкалась на этом слове Шура.
— Да, можно сказать, эксперимент. С Аркадием Евгеньевичем мы уже советовались. Надо бы нам начинать наших пестрянок высокоудойными коровами заменять. Есть такая порода — эстонская, до тридцати литров враз дают…
— Тридцать литров враз? — подскочила Шура. — Ну, это вы, Константин Иванович, заливаете!
— Тебе говорят — слушай, — по-свойски одернул ее парторг. — Но в наших условиях это не проверено…
— Ну-к, что, Константин Иваныч! — сказала польщенная Шура. — Согласны мы! Экс… эск…
— Опыт, — помог парторг.
— Тьфу! Опыт так опыт! Только уж как я соскучилась по пестрянкам моим!
как только вошла в корпус, запела задорно Шура.
Вздрогнула всей кожей Мадонна, вскочила взволнованно на ноги, забыв о своей красоте и стати.
Ах, что это была за встреча!
— Матушка моя, любимица моя, — приговаривала Шура, оглаживая крутые бока.