Распахивала Мадонна свои и без того большие коровьи глаза, словно боялась, не сон ли это.
На ногах уже была вся группа. Нетерпеливо ждали пестрянки прикосновения любимой своей хозяйки, неизвестно где пропадавшей столько времени.
— Ну, что мне вас всех сразу, что ли, доить? — притворно ворчала Шура. — Еще, гляди, молоко спустите, вот хорошо будет, для ради встречи!
Шура, хоть и обещала в письме устроить Машину судьбу, однако подзадумалась, как узнала о сговоре ее с Володей. Ничего вслух не высказывала, а радости от решения Маши не испытывала: «Уж больно быстро, — думала с горечью о сестре, — утешилась. Не по-нашински это, не по-петровски». Вроде никого у них в родове таких не было, скоропалительных. Молчали и Лида с Антонидой Степановной, про то же, похоже, помалкивали.
Свадьбу не свадьбу, а что-то вроде этого приурочили к концу сева. Цвела по-над речкой черемуха. Вечером, накануне того дня, долго бродила по берегу Маша, то ли уговаривала себя, то ли жалела.
А сестры тем временем стряпали; собраться решили в родительском доме, где жила Антонида Степановна. Вот тогда-то и наговорились досыта. И так судили, и этак. Ладно ли, что не вмешались, согласились молча со свадьбой этой. А век-то без любви ох каким долгим покажется. Да и Володино дело незавидное, на что решился парень! Хватит ли доброты да терпения? А ну, как запьет с горя, ведь умом решилась идти за него Маша, не сердцем. Посудили-посудили, а ни к чему не пришли: поздно уж решать-то, будь что будет.
После торжественного собрания в клубе, на котором не забыли и сестер, и зятя Виктора, отметили и премиями, и грамотами, особенно уютно и тепло показалось всем в отчем доме.
Шелестела за окнами белыми гроздьями черемуха. Празднично блестела в углу стеклами старинная горка с посудой. Расстилались под ногами простиранные половики. Дымились на столе горячие рыбные пироги. А веселья не получалось.
Захмелевший и от почета, и от наливочки Виктор попросил:
— Тося, у тебя где-то водилась балалайка?
Зачастила, выговаривая свое заветное, балалайка. Позванивала в горке посуда. В стороны были раздвинуты половики.
В хороводе женщин плясал Володя. Эх, как плясал! То замирал, поводя могучими плечами, то срывался с места и волчком вертелся вокруг своих будущих родственниц так, что светлая его рубашка молнией металась в темноватой от кустов черемухи горнице. Он переплясал всех. Первой отошла в сторонку Лида, стояла, любовалась им. Потом Антонида Степановна опустилась на стул:
— Ох, задохлась совсем, Володьша, с тобой! Ну, мастак ты плясать! Вот не думала!
Шура еще держалась, вся упаренная, повизгивала в такт притопам:
— И-и-их! И-и-их!
Но и она сдалась. И все ходил колесом Володя, наклоняясь, словно разглядывая, хорошо ли дробят ноги. Разбрасывал свободно руки, поводя ими под музыку красиво. Для Маши старался Володя, ее вызывал в круг. И она решилась, встала, расправилась вся, улыбнулась ему ответно. И уже было захватила ее музыка. Да вдруг замерла Маша на месте, обвела всех будто очнувшимися от сна глазами, повалилась головой на плечо своей старшей сестры, матери своей:
— Нянька! Нянька! — прорвалась ее душа. — Хоть бы приснился он мне, нянька! Хоть бы во сне его увидеть, и то — счастье! Се-ре-женька!
Выскочил из дому Володя в мокрой от пляски рубашке, перемахнул через прясло, бежал по огороду, по грядкам, не разбирая дорожек, к лесу бежал, что начинался прямо за огородами.
Иван, как и предполагала Шура, недолго пожил без семьи в своем разрисованном домике, надумал возвращаться. Но сначала, хитрован, письмо прислал, ультиматум: просто так сдаваться не в его характере.
Читала Шура письмо сестрам, комментировала:
«…Жить здесь, конечно, можно, но шибко уж жарко, это действует на суставы, болят ноги… (счас все заболит). И подошвы ноют, как у нашей сестры Тоси… (у вашей, у вашей)… но есть от этого вроде лекарство — солидол…»
Смеялись сестры, понимали хитрость зятя: и вернуться надумал, и оправдаться надо.
«…На ночь солидолом ноги смазать, в пленку и в носок, а утром смыть. И так двадцать раз, помогает. Передай это Тосе. Потому, хоть и нравится мне здесь, а придется, видно, возвращаться на суровую родину… Присоветуй, родная моя жена…»
Опять покатились все со смеху: хитрил зять, да больно уж открыто.
«…А вернусь я к тебе с одним условием: в казенной квартире жить не желаю. Да меня хоть на Красной площади посели, я и там дом свой построю! Согласна ли ты, чтобы я в совхозе нашем свой дом поставил?..»