— Ты уж, Шура, соглашайся на дом-то, может, угомон его возьмет! — торопилась с советом Антонида Степановна.
В поселок Иван заявился как хозяин. Прежде чем разыскать семью, ходил с чемоданчиком по вновь строящимся объектам, осматривал все придирчиво, не обращая внимания на шепотки за спиной:
— Явился — не запылился!
— Наездился!
— Да, неловенький Шуре достался!
— Все повыгодней где ищет!
— А руки все же у него золотые!
Остановился Иван у клуба, обошел кругом. Вроде придраться не к чему. Нет, нашел.
У фасада трепетали на ветру высаженные весной топольки.
— Это кто же так делает, а? — возмутился Иван. — Не могли, что ли, поровнее? Нитку бы протянули! А то насадили, будто червяк прополз!
Пошел дальше, хмурясь.
Иронически осмотрел и квартал шестнадцатиквартирных домов.
— Это кто же придумал крестьянина в эти коробки селить? Ни тебе огородика, ни садика, ни стайки, ни ямки, ни поросенка, ни ягненка…
Дал волю языку и на новой ферме.
Там в корпусах, пока коровы жили в лесу, велись срочные работы по переделкам. Раздвигали стойла, чтобы и транспортер оставить, и въезжать бы можно было автокару.
Зарывали одни траншеи, рыли новые.
— Городские рисовали? — спросил у рабочих Иван.
— Они.
— Вот-вот, они умеют, читал в «Крокодиле»? Значит, заканчивают у нового дома асфальтировать тротуар. Приходят газовщики: ну, спрашивают, вы скоро свою работу сделаете? «А что?» — те. «Да вы закончите, так мы начнем: трубу одну положить забыли!» Ха-ха! Так и вы!
Потом долго ходил из корпуса в корпус. Осматривал стеклянный молокопровод. Разбирался, как работает система навозоудаления.
Перед входом в помещение, с которого уже начинался собственно завод по обработке молока, в сепараторную, остановился, разговаривал сам с собой:
— Значит, здесь коровники, стало быть, деревня… а здесь, — кивал на сепараторную, — завод, стало быть, город. Хм…
— Ты с кем это, Иван? — окликнул его один из рабочих.
— Да вот смотрю: хитро получается! Все говорим: «Стирание граней между городом и деревней». А здесь вроде и порожка никакого нет, не то что грани! Куда, говорю, я прибыл?
— А ты не смейся!
— А я не смеюсь! Здорово все это придумано! Сурьезно говорю! Только не забудьте трубу-то! — засмеялся.
Выходил задумавшийся: сильное впечатление произвела на него строящаяся ферма-фабрика.
А вечером, когда стелился по речке туман, укрывал ее заботливо от берега до берега, отправилось семейство Шуры смотреть место для нового дома.
Отвели им его на краю села, по-над речкой, у самого леса. Стоял Иван, смотрел, как смотрит художник на чистый холст, прикидывал, где что у него будет.
Хлестала веткой по своим голым ногам Галинка, хныкала:
— Мама, папа, домой! Комары!
— Домой! — усмехался Иван. — Вот наш дом! — И окидывал любовно будущую свою усадьбу.
— Березку не будем вырубать? — просила Шура.
— Не будем, — щедро соглашался Иван.
— И елочку вот эту оставим?
— Оставим. — И, обнимая жену, приговаривал: — Эх, Шурка, Шурка, подрезала ты, однако, мои крылышки!
После того неудачного своего сватовства Володя уехал из совхоза на другой же день. А Маша затаилась и от чужих, и от своих, жила незаметно, стараясь ничем не привлекать к себе внимания. И сестры, не сговариваясь, не вспоминали о том дне, будто его и не было. А про себя тревожились: чего ждать от Маши? Чем все это кончится?
Тогда-то и вернулась Антонида Степановна к своей придумке: устроить Машу в хор через Григория Меньшикова, спасать надо девку, чисто баптистка стала — платок до глаз и все от людей подальше. А песня — великое дело. Кабы запела она, кабы почуяла душу песни, и горе не горе.
И однажды, когда сидели они в пышном разнотравье у летнего лагеря, ждали коров к дойке, Антонида Степановна и скажи:
— В город я надумала, девчонки, съездить.
Смотрели на нее Лида с Шурой, ждали, что дальше. Маша поодаль бродила, земляникой лакомилась.
— Марее скажите — с ногами, мол, в больницу. Я быстрехонько, в день и обернусь.
И заторопилась уговорить, убедить сестер, мол, права она, что про хор придумала.
— Это, это ей теперь надо: новые люди, города разные… А она у нас и собой недурна, и голос…
— Да, — подтвердила Лида. — Красива, да не больно счастлива. Когда, говорят, счастье делили, спала крепко. А как до красоты дошло, тут и проснулась…
— Ну, рано так про нее: ее счастье все впереди. Дак как?
Для Шуры история нянькиной любви давно превратилась в красивую легенду, поэтому она слушала весь разговор, как продолжение ее, забыв, что и от нее ждут ответа.