НЕЖДАННО-НЕГАДАННО
Повесть
I
Егору Кузьмичу было обидно: последнее время со здоровьем худо стало.
Особенно обидно и тяжело потому, что никогда он раньше не хварывал… «Конем не стоптать…» — часто говаривал, и вдруг на тебе… боли головные…
Он шибко переживал еще и из-за странностей, происходящих в нем: то ноги немеют и плохо слушаются, то в глазах зарябит и память теряется. Но Егор Кузьмич не сдавался, крепился и не признавался никому, думал, что пройдет. Так это, от беспокойства и переутомления случается: тут он грабли, вилы в малухе своей плотницкой делал, литовки отбивал — все дела… Знал, что Андрюха, сын его, председатель, ругался про себя, но перечить отцу не смел. Не может без работы Егор Кузьмич, житья без нее нет, и не представляет он, как это сидеть сложа руки, — ни за что не вынести так: сердце затоскует, изболится. А пока ноги ходят и руки шевелятся, он всегда у дела будет, без дела он не сможет…
Колхоз Егор Кузьмич детищем своим считает: в войну не дал ему развалиться. А сейчас отсиживаться станет? Нет!
И особенно ныла его душа, что здоровье не вовремя сдало, погодило бы чуток, колхоз-то на ноги только поднялся, оправился после всех невзгод, — теперь и жить-любоваться. А тут на тебе! Голову мутит, сознание вышибает, хоть бы помешкало немного… Вот сенокос, уборочная кончатся — тогда и похворать можно. Один-то раз ничего. А сейчас его совет нужен Андрюхе. Опять хлеба вымахали, и урожай, пожалуй, хорош будет. Ой не время хворать!.. Егор Кузьмич сидел на завалинке и ворошил это все в уме. Мысли лились и лились. Он полез в карман за кисетом, хотел свернуть цигарку. Не курит Егор Кузьмич папироски, привык к своему самосаду. Но тут опять почувствовал то самое: начало кружить голову, плечи стали опускаться, руки тяжелеть, ног он совсем не чуял. «Хоть бы не свалиться, а то люди увидят и скажут: все… отработался Кузьмич… пенсионер…» А для него пенсионер — «нож в горло». Не хочет он, чтобы его «списывали», желает, чтобы считались с ним и за здорового, полноценного принимали. На пенсионеров, ему кажется, не смотрят уж так. Ну отработали свое и сидите, отдыхайте, в домино играйте, гуляйте…
Он хотел опереться на завалинку, но рук не почувствовал, испугался: «Неужели в самый разгар страды захвораю? Что это со мной? Кабы паралич не шлепнул. Думать бы ме́не надо. Да как не думать-то…»
Мысли начали путаться, он ощутил, что завалина из-под него исчезает и сам он повисает в воздухе и не падает, — все уходит куда-то вдаль, теряется, уплывает.
Он не помнит, сколько пролежал, завалившись в угол стены и палисадника, прилегающего к дому, очнулся, как после сна. А может, и спал он потом, — не знает. И сколько лежал — тоже не знает. Пустота во всем теле, в голове. Опять страшно стало: вспомнил все. Потянул к себе руку, — пальцы шевелятся, слава богу. Уперся ногами в землю, — слушаются. «Хоть бы не видел никто. Может, и дотяну. После уборочной в больницу пойду».
Солнышко уж низко клонилось у леса над рекой, и закат окраплял верхушки сосен и воду багряным цветом; тишина стояла над деревней, небо бирюзовое над головой повисло, комарье полезло за ворот косоворотки. Из садка смородиной пахло. Скотина тянулась по улице с пастбища, взбивая пыль копытами, гуси гоготали на поляне; от реки свежестью тянуло, прохладой. Егор Кузьмич пошел в избу, спать хотелось.
…Он проснулся, огляделся, встал, вышел босиком в сенки, сунул большие ноги в галоши, шагнул в ограду, поглядел на небо и подумал, что, наверное, где-то граница между ночью и утром: с заречной стороны от леса было темнее, от полей — светлее. Это было едва различимо, но Егор Кузьмич понял, что уже утро скоро. В это время скукарекал петух, стало быть, не ошибся Егор Кузьмич.
Он подумал, почему ему в этот год мало спится. Все время так встает. Старость, что ли? Неужто? Почувствовал прохладу, забирающуюся под выпущенную-из-под подштанников рубаху, зашел в сенки, надел пиджак.
Со стороны полей свет надвигался на тьму, теснил ее к лесу, небо вырисовывалось чистым, бирюзовым. Егор решил, что вёдро будет. Хорошо, сенокос закончат и хлеба уберут в пору.
Колхоз уж третий год в передовых, слава богу, ходит. Но Егор Кузьмич все чем-то недоволен. Он винит про себя Андрюху, что тот стал нерасторопен, успокоился вроде. Хотя сын его председательствует исправно и недостатков, кроме Егора, никто за ним не видит, в районе и в области хвалят только.
Пока топтался в ограде Егор, думал, уж туман от реки подниматься стал и зарделось над полями, заалело небо. «Солнышко взойдет скоро, а Андрюха, наверное, и не торопится. Я говорю, лениться стал. Кабы дело ладно было».