Солнышко уже пригревало хорошо, туман над рекой оседал, разливался молоком по низине, из-за него вырастали верхушки сосен, скалы в заречье. Тепло…
Егор Кузьмич видит колхоз еще богаче, у каждого колхозника машина своя, как у Андрюхи, дома все новые, а от коров люди отказываются, в колхоз их ведут. Всего, говорят, нам достаточно. Лучше в колхозе молока взять и мяса тоже, чем держать скот дома; и коров, и коз, и овец — всех в колхоз ведут. Животновод Зырянов руками разводит: «По одному, — говорит, — товарищи, по одному! Не успеваю я». — «А ты не записывай! — кричат ему. — Уходи с дороги — все это наше, общее, колхозное, не мешай!..»
— Отец? Уснул? Приморило на солнышке? — услышал Егор Кузьмич голос Андрея. — Вставай, поедем.
Егор открыл глаза, улыбнулся сыну:
— Ху ты, ребята. А я уж сон увидел, Андрюха.
— Какой?
— Да уж в коммунизме мы.
— Ну и хорошо! Садись!
Егор Кузьмич тяжело поднялся, в широких шароварах, в красной рубахе навыпуск, он казался еще больше, шире, грузнее.
Андрей подумал: «Не зря, видно, говорят, что наволочку от перины с пшеницей с места на место на спор в молодости перетаскивал. Была, видно, в нем сила».
Егор не спеша подошел к машине, влез.
— Однако центнеров по тридцать ныне опять будет, Андрюха.
— Пожалуй, отец.
У Андрея мысли сейчас были об отце… Председательствовал. Всю войну колхозом правил. Такой старик… А кто меня удержал, когда я после войны драпать из деревни хотел? Кто мне был всегда поддержкой и опорой, как председателем стал? Все он — отец…
А Егор, уронив голову на грудь, задумался. Перед ним начали мелькать отрезки жизни, оставившие неизгладимый след в душе.
Уходил в четырнадцатом году на германскую, в родительском доме восемь душ оставалось, все бабы да девки; земли не хватало, не считали бабу за человека, не было на нее надела.
Дрался с германцами, не щадя себя, ранили четыре раза, «Георгия» получил, думал бумагу писать, надела на землю просить, заслужил…
Но тут пошло… Большевики лозунги стали выкидывать: «Долой войну, помещиков, землю — крестьянам!..»
…И против царизма пошел, за который раньше тело дырявили, теперь уже не выпрашивать землю думал, а биться за нее.
…Завоевали свою власть народную, землю получили. Лучше зажили, трудись знай, не ленись. Семью свою завел.
…Тут Деникин поспел — опять винтовку в руки, опять дырявили пули Егора Кузьмича — еще три ранения. Намяли бока деникинцам — снова к земле вернулся. Как вол пахал, рубаха не просыхала. Выбился из нужды. Хватать хлеба стало…
В двадцать девятом обобществлять хозяйства начали. Долго мыкались те, которые мало-мало зажили, не хотели в общую артель идти. Но понял Егор, что опять большевики дельное предлагают, и шагнул в коллективное хозяйство. Двух лошадей вместе с упряжью привел. Потянулись за ним мужики. Сначала худовато было: всяк в свою сторону тянул. А потом поняли, добросовестно робить начали.
А как трактор пришел, так представление века было. И стар и млад на поле высыпали. Егор уж к тому времени председателем был. После зажили куда с добром. Окреп колхоз.
…Потом уж председателем грамотного мужика поставили, агронома. Пошло дело… А тут эта проклятая война. Повыхватывала она из деревни всех мужиков, бабы все на его пальцем тычут:
— Егора Кузьмича надо председателем ставить, хозяйственный и с головой.
Приступил… Еще с полей снег только согнало, а из района звонок за звонком.
— Сколько посеял, товарищ Дунаев? Как не начал? Рано? Под суд захотел? Фронту хлеб нужен. Немедленно начинать!
— Ладно.
Но Егор Кузьмич знал, что еще заморозки будут и после них родная земелька по-настоящему дышать начнет. Обманывал начальство, давал завышенные сводки посевной, тянул.
Потом замерзло все в полях у соседей, а у Егора Кузьмича всходы отличные. В газете пропечатали. «Вишь как! Вот и пойми ее, жизнь-то!»
А как рожь посеял осенью вместо яровой пшеницы (не рожала их земля по путям пшеницу-то), так сняли его с председателей за самовольство, да снова восстановили: некого больше ставить, только под суд посулили отдать, если урожай худой будет. А как народилась рожь, так из города людей привезли убирать помогать. Егора Кузьмича сфотографировали в областную газету, написали: хозяйствовать с умом надо. Фронту хлеба больше всех дал колхоз «Красная новь», председатель Егор Кузьмич Дунаев…
Наплывало все новое и новое: осень, прошитая дождями, белые мухи пролетают, а сил не хватает, картошка не выкопана, пшеница не убрана. Сверху приказ за приказом… В первую очередь пшеницу убирать. Хлеб… А картошку потом.