— Пожалуй ты прав, отец.
Авдотья, старшая дочь Егора Кузьмича, перед их приездом с час отбивалась от брата Григория, пришедшего просить опохмелиться. Наконец он вывел ее из терпения, и она начала его «пробирать».
Увидев входящих в дом Егора Кузьмича и Андрея, Григорий поднялся с места и потянулся к дверям.
— Сиди, Григорий, сиди. Чо это ты отца родного пужаешься. Раз пришел, и поедим вместе.
— Да неловко как-то, отец. На работу вот не пошел, голова разваливается.
— Неловко тебе и должно быть, коль не пошел. А если бы на работе был — все потом бы вышло. С потом все болезни выходят, не только похмелье.
Григорий потупил взгляд, уперся им в пол.
— Пятый десяток тебе, Григорий, идет. А ты с панталык сбиваешься. Андрюху подводишь. Народ на тебя пальцем тычет. Пьяницу, прогульщика в колхозе держат, мер не принимают. Не знаю, Григорий, как с тобой боле и говорить.
Вмешался Андрей.
— Это в последний раз, Григорий. Мне людям в глаза смотреть стыдно. Еще так сделаешь — выгоним из колхоза, — с горечью и злостью проговорил Андрей.
— А ты, Андрюха, нос больно-то не задирай. Как выбился в люди, так и на брата родного наплевать готов. Я постаре тебя. И помогал тебе, когда ты науки грыз. А счас — на тебе!.. К заднице льдинку приложи, остынь! — Потом сделал грустное лицо, проговорил тихо: — Никому я, выходит, не нужен!
— Ты, Григорий, не прикидывайся бедным Иванушкой, всеми покинутым, — проговорил строго Егор Кузьмич. — С тобой мы уж сколь раз говорили, все сулишь не делать боле так, а сам опять лыка не вяжешь. Хоть бы посовестился кукситься-то.
— А чо же я на одних условиях с бабами поставлен робить? Что они — то и я. Чо я, дурней тебя, Андрюха? Дурней?! Я на заводе мастером был, трактор и машину знаю. Механик я, понял! А ты меня разнорабочим ставишь, вместе с бабами, брата родного. Эх!..
— Да нельзя тебе доверять ни трактор, ни машину, Григорий. Ведь пробовал я тебе доверять. На машине ты пьяный на корову наехал. Ладно, на корову… А у трактора ты уснул, опять же пьяный, и он всю смену тарахтел зря, сапог ты сжег и сам чуть не сгорел. Было? Было! Молчишь? Нечего сказать?!
— Брошен я всеми, — выдавил Григорий, — единственная отрада — водка.
— Так ведь грешила она, грешила с тобой Надежда-то, Гришенька, и не вынесло ее сердце: гли-ко, каждый божий день ты хмельной. Да ишшо скандалишь, — выговаривала Авдотья, встревая в разговор.
— Скандалишь! — скривился в жалкой усмешке Григорий. — Гулящая она! А сердце у меня не каменное!..
— Я тебе говорил, Григорий, когда ты с войны вернулся: зачем берешь такую молодую девку за себя, а бабу, которая всю войну тебя ждала, — бросашь. Ты не послушал… Теперь нечего зубами скрипеть.
— Выгоняйте! Никому я не нужен. — Григорий встал и, не глядя ни на кого, быстро вышел из избы, и направился вдоль по улице.
— Хоть и пилю, а жалко мне его, — вздохнула Авдотья, — зря он на Надежде женился. Ой зря!..
— Говорено было не раз. Сам большой… А тут расписался, на мужика не похож, — проговорил тихо Егор Кузьмич.
— Отец, все же придется попросить Григория из колхоза. От людей стыдно за него.
— Поглядим… Вон Авдотья всю жизнь колхозу отдала, Генку вместо матери воспитала. Году не было, от матери-то остался. Замуж из-за него не пошла. Воспитывала, да вот она не стонет, хоть и баба.
Авдотья не выдержала, заутиралась платком.
— Да и тебя он, Генка-то, отцом, тятя, считает. Сколь ты ему помогал, когда он учиться поступил.
— Ну ладно, ладно. И похвалить-то нельзя… — мягко проговорил Егор Кузьмич.
Авдотье вспомнилось, как растили Генку, еще грустнее стало. Мать от чахотки в голодный год умерла. Авдотья грудь ему свою давала… Пососет немного, а потом рожок с соской подсовывала и молока коровьего подливала. Поест и успокоится. А худенький рос. Все боялись, что кабы не заболел тоже туберкулезом-то. Мамой звал… Подрос когда, не захотела и говорить, что ни мать, но все же сказала правду. Ой что было! Всю душу ему отдала, чтобы не чувствовал себя сиротиночкой. Вырос… Не хуже других… К себе зовет. Квартиру хорошую получил. Так и написал: приеду зимой и заберу. «И поеду. Сын ведь он мне. Тятя к Андрюхе собирается. Вот и все при месте будут». У Авдотьи даже на душе от таких думок полегчало, слезы от радости на глазах выступили. Она смахнула их и тут же стала собирать на стол.
Поели наскоро молока с хлебом, и Авдотья попросила отвезти ее на поле.
…Только Андрей с Авдотьей уехали, а Егор Кузьмич хотел идти в малуху и делать черенья к вилам, — дверь отворилась и зашла бабка Павла, соседка.