— Ну, не обессудьте, — произнес Григорий со вздохом облегчения, беря стопку. — Давай, Ермил Иванович.
— Ну, разве полрюмочки…
«Слава богу», — пронеслось у Марины. Она знала, что когда они хватят по стаканчику, заговорят повеселее, захотят по другому, а потом уж пойдет — известно, мужики… Ей уже почему-то казалось дело сделанным. Она уж прикидывала, куда их положить спать, если в случае чего…
Григорий с Ермилом сначала и верно выпили степенно, важно, Ермил даже не допил стопку. Вторую пили побойчее, и Ермил выдержал всю. А потом пошло, как предполагала Марина.
Они еле вышли из-за стола, обоих пошатывало. Ермил сказал Марине, что замнет дело и штрафовать ее из-за жалости к детям не станет.
— Ты билет, смотри, на столбы выкупи и чтобы это было в первый и последний раз. Я ведь тоже рискую, Маринушка, — закончил он внушительно. Выходя из дверей, Ермил стукнулся о верхний косяк, ойкнул, фуражка форменная слетела и покатилась по полу, упала в чашку, из которой лакала молоко кошка, кошка фыркнула и бросилась в подполье, а Ермил щупал на голове шишку.
— Ой, зашибся, батюшко Ермил Иванович.
— Ничо, ничо!
Из сумки у Ермила торчало горлышко бутылки, сунутой Мариной. Григорий заметил и утолкнул бутылку глубже, чтобы не видно было.
Когда вышли из Марининых ворот, остановились.
— Пойдем ко мне, здесь ближе, — молвил Ермил.
Григорию было уже хорошо, боль в нутре прошла, да и бутылка лежит в сумке — чего еще надо!
— А Шабалдин похаживал к Марине, Гриша, еще мужик у нее жив был, шибко баска она была ране-то.
— Стерьва! — перебил Григорий. — Кабы знал, пить бы у ней не стал. Стерьва!
Ему сразу вспомнилась Надежда, как он ее дружка дома застал. Потом ссоры, дележ.
— На баб ты, Григорий, не будь в обиде. Они разные бывают. — Ермил смекнул, что растревожило Григория.
Вспомнил свою жизнь, сам на второй женат. Этот раз женился шутя, а вот прожил пятнадцать лет, и живут душа в душу.
Григорий же жизнь свою считает отравленной… Уход Надежды он очень переживал: любил он ее, от жены ушел…
— Ты думаешь, что Надежда ушла от тебя, Гриша, потому, что моложе тебя? Нет! Не поэтому. Меня ведь вот баба тоже моложе на пятнадцать годов, а я уверен, что она и не загуляет и не уйдет, хоть и невзрачный я мужичишко и «находит» на меня. Потому, что человек она самостоятельный, не гулящая. А Надежда твоя — гулящая! И не потому, что ты мужик плохой или там бракован в чем, а такой она человек. Кровь такая. И не жалей. В жены она никакому мужику не годится. Ты иди к старой бабе, та у тебя самостоятельная, примет.
Григорию было тяжело слышать Ермила, но он не перебивал. Вспомнил Марфу, неплохо ведь с ней жил. Ласковая, заботливая, работящая. Всегда сыт, одет чисто. Совсем добро жили. Нет, подвернулась эта, Надежда. Зажгло сердце, любовью горячей обдала, захватила, а у нее этой любви-то, оказывается, на всех хватает! А Марфа и сейчас честь-честью живет, никто плохого слова не скажет. Даже вот «чудак» Ермил и тот говорит, что молодец она. Но у Григория не лежит к ней сердце. Что ты будешь делать?! Ему жаль Надежду. Пьет… А она, говорят, уж Петьку-тракториста с панталык сбивает. Тяжело ему!.. Но придется вырвать из сердца. Жить надо. Пить он бросит. Жить охота…
Наплыло другое: ведь он считался лучшим механиком в колхозе. После войны спасовал, не поверил, что колхоз может подняться, на завод уехал. Лучше жил, чем любой колхозник. Даже денег Андрюхе посылал, когда тот учился. Отцу посылал. Не брал только отец — гордый! Обиделся, что из колхоза удрал. Он надеялся, что поднимется колхоз, а вот Григорий не верил: больно бедно было. Квартиру получил… Тут с Надеждой сошелся. Сначала все хорошо было, потом пошла карусель… Запил… Уволили… Опять потянуло к родным местам… Приехал, в колхоз приняли… теперь вот и отсюда гонят… Докатился… Хватит! А колхозники зажили. Андрюха говорит, что привези полсотни «Волг» и разберут. Авторитет! В Англии был, на Кубе. Вишь как!
Ермил не мешал думать Григорию, потом ему надоело, водка подогревала кровь, и он заговорил:
— Вот я тебе о бабах зачал, Гриша. Первая-то моя даже старе меня была. Заметил я за ней это дело, что погуливать она начала… Подкараулил. Никакого скандала не поднял. Спросил у нее назавтра. Ты, говорю, скажи мне напоследок: видно, я плохой мужик, что гулять зачала… А баба, ведь известно, никогда не признается, выкручиваться станет, пока надежду на совместную жизнь имеет. Это уж я знаю точно. Отвез я ее в свой дом по-хорошему. Гуляй, говорю, теперь сколь хочешь. Приходит она ко мне недельки через две снова полюбиться.