Что же ты, спрашиваю. Кровь, говорит, у меня, Ермилушка, такая. И если кровь у бабы такая, и заметишь, что гульнула, пусть клянется не клянется, что не будет боле, не верь. Все равно гулять станет. Лучше рви, пока не поздно, как со мной поступил. Вот так чистосердечно и призналась. И у твоей Надежды кровь такая. Глядишь, я тебя и просветил. А вообще, самостоятельных баб боле, Гриша…
— Ты мудрый, Ермил, хоть в деревне тебя и за тронутого люди считают, — сказал в раздумье Григорий.
— А на меня, Гриша, и в самом деле «находит». Не люблю притеснений всяких, что против моей воли, — тогда я бесшабашный…
При произнесении слова «бесшабашный» Григорий улыбнулся:
— А душу ты всегда развеселишь, Ермил.
— Да ведь я тебя, Гриша, люблю. Годок ты мне. Другим-то я и слова не скажу. Это я только с тобой наособицу — душу свою изливаю. Другие-то пусть меня, как ты выразился, «тронутым» считают, а я смеюсь над ними в душе-то. Вот счас я тебе расскажу, как я тещу свою сварливую, глупую проучил, как она печь свою заливала.
— Потом, Ермил, расскажешь. Домой я пойду. Что-то на душе у меня тяжело стало. Бутылку-то на похмелье оставим. Не пойду уж я в избу.
— Так у ворот и отгостил.
— Поговорили славно и выпили хорошо.
— Ну гляди не обижайся.
Григорий пожал руку Ермила и пошел по деревне. На душе у него было тяжело, но он не видел пока никакого выхода, к Марфе идти не хотел, не тянуло…
IV
Егор Кузьмич собирался на сенокос. Он решил, что и тут помощь большую окажет. Пошел к бригадиру Антону Фролову.
Заросший щетиной, обычно хмурый, Антон Фролов встретил Егора Кузьмича приветливо.
В ушах у Антона еще сейчас звенели слова Андрея: «Придет отец на сенокос проситься — не бери. Здоровье у него сдавать стало».
Но Антон был назначен ответственным за сенокос, и Егор Кузьмич ему нужен «позарез». Да и знал он, что скажет Егор Кузьмич про Андреевы слова: «Если для дела лучше лажу, а он перечит, то не дам я ему над собой распоряжаться».
Егор Кузьмич с порога заговорил:
— Погодка-то, Антоха, какая, а! Здорово живем!
— Здравствуй, Егор Кузьмич! — Антон умышленно не спросил о здоровье, знал, отмахнется Егор Кузьмич и скажет: «Пока дюжу, не жалуюсь».
— А я по делу пришел. Сенокосилками всю траву не скосите. По маленьким еланушкам да возле кустов самая лучшая трава растет — пырей да клевер, визиль… Надо сколотить бригаду из баб, а я у них литовки отбивать стану, ну и сам мало-мало потюкаю, в общем, организую прикоску.
— Я согласен, но Андрей Егорович зашумит на меня, что взял.
— Да у него что, головы на плечах нет. Я ведь лажу как лучше, чтобы управиться скорей с сенокосом, а там уборка на носу… Я ведь кабы дело-то ладно было. А Андрюхе я больно командовать над собой не дам. Я сам себе пока хозяин. Сенокос, уборку закончим, там и отдыхать стану. Да я ему сам скажу.
Антон знал, что Егор Кузьмич все равно поедет и лучше его дело на прикоске никто не поставит. Согласился вроде неохотно, а в душе радовался: «Пойдет работа!»
…Сколько ни приезжал Егор Кузьмич на сенокос, каждый раз его радовала эта пора.
На большой поляне у толстой сосны разбили общий стан. Пахнет травой, прелыми листьями, смородинником. Механизаторы расположились у березничка, возятся с машинами, считают, что они тут главная ударная сила. Повара хлопочут у костра, натягивают палатку, таскают туда продукты. Бабы с литовками разбивают стан в тени под соснами, у речки, кричат Егора Кузьмича.
— Давай, Егор Кузьмич, ждем, ты у нас один на поглядочку. Смотри поворачивайся! Плохо будешь работать, спуску не дадим.
— Всех ублаговолить должен! — кричит отчаянная вдова Федорка Юрьева.
— Постараюсь, — отшучивается Егор Кузьмич.
Механизаторы перемигиваются, думают совсем о другом, нежели Федорка, окликают ее:
— В случае чего нас позови, как-нибудь сладим.
— Да что вы сделаете, ни один тюкнуть по литовке не умеет, только на технику и надеетесь. А раз смелые, так ну! — кто отобьет?
— Чем расплачиваться станешь, — зубоскалят мужики. — Ежели… то можно.
— Хоть чем, кто смелый, подходи.
Мужики мнутся, гогочут, литовка не по их части. У них — техника.
— Но-о, шельма! — качает головой Егор Кузьмич. Он вбивает обухом топора наковаленку, заостренную с другого конца как шило, в сосновую чурку, отпиленную тут же, черенок у литовки подвешивает веревочкой за березовый сук, лезвие кладет на наковаленку, ударяет молоточком, и по лесу раздается ту-ю, ту-ю.