V
Оставшись один, Егор Кузьмич почувствовал себя опять плохо. В голову полезли думы: все пристроены, Авдотья к Генке уедет, раз зовет, я к Андрею уйду, а вот Григорий спился, веру в себя потерял… Жалко его. Какой палец ни отрежь — больно. Что придумать?.. К Марфе не идет.
Егору стало хуже, в глазах сизо сделалось; он прилег на диван, но заснуть не смог, почувствовал жар, бросившийся в голову. «Что это опять? На улицу надо выйти, на свежий воздух — полегчает, может».
Он поднялся, вышел пошатываясь в сенки, сел на ступеньку. Отпустило вроде. Зачем-то пришла мысль о соседском Федотовом сыне. Мирное время, а парень погинул… Позавчера бумагу принесли. Что им надо, этим китайцам… Вроде досыта пороху нанюхались. Надо бы попроведать Федота, старик все-таки, да вот сам еле сижу. Только подумал, опять начало накатывать. «На воздух надо». Выйдя в ограду, Егор Кузьмич почувствовал, как у него набухают виски, давит на них, ноги немеют. «Что это екое, ей-богу». Потом в висок кольнуло сильно, он схватился за косяк, еще толкнуло, голову сжало со страшной силой, и ограда пошла кругом. Он присел на приступышек крыльца. Ограда медленно остановилась… отпустило немного… Егор хотел встать, пойти лечь. Сидеть ему было тяжело, но почувствовал, что левая нога не слушается — чужая, и рука левая тоже. «Вот ладно! Вот добро. Достукался». Он навалился на косяк. «Все, видно! Все! Отходил. Да, может, пройдет!» — начал успокаивать сам себя. Егор Кузьмич знал, что это такое. «Хоть ладно не шибко. Соображаю». Он попробовал говорить вслух: «Андрей, Андрей». Язык слушался, но был тяжелый и мешал во рту, а слова получались.
Потом опять нахлынули думы.
«Все сделал. Они доделают. Справятся. Фундамент крепкий заложен… Андрюха справится…» Вспомнил о жене Андрея Галине, внучонке Юрке. «Хоть бы успели приехать. На курорте хорошо, но со стариком увидеться надо. На курорт бы не в это время ездить, не в уборочную… Ну, да сами большие…» В памяти всплыл внук Генка. «Надо, пожалуй, телеграмму дать — приедет. Дома-то с четырнадцати лет не живет. Скиталец! Боевой! Этот не пропадет. Но и слава богу. По мере возможностей все время ему посылал, пока учился. Благодарил. А приезжал редко. Вся деревня скитальцем считает. И сейчас непонятен он нашим деревенским. Ездит все. Пишет чо-то… А я все верил, что из него человек выйдет. Башковитый. Вспомнил, как последний раз приезжал, слова старые записывал. Надо, говорит. Вишь как?! А вел себя просто, как мужик деревенский».
Егор Кузьмич оперся на правую руку, начал подниматься, встал на правой ноге, левая болталась, как плеть, не чувствовала ничего и рука тоже…
…Андрей возвращался с поля, увидел на улице пьяного Григория, посадил его, чтобы завести домой, но прежде решил завернуть к отцу. Подъехал к воротам, остановился, вылез из машины. В противоположную дверцу вывалился Григорий и, шатаясь, бормоча что-то, поплелся за Андреем. Они увидели, как Егор Кузьмич, держась за стену, пытается шагнуть, но не может, нога не слушается.
Андрей подбежал, взял отца под руку, Григорий подошел, еще не понимая, в чем дело.
— Что с тобой, отец? — почти выкрикнул Андрей.
— Ничего, Андрюха, ничего… Стукнуло легонько.
С Григория хмель, как наждаком, сняло.
— Прости меня, отец. Прости.
Егор Кузьмич погладил здоровой рукой голову Григория, прижал ее к себе и сказал тихо:
— Прощу, сынок, прощу. Выбрось из головы Надежду. Вот тебе мой наказ. Легче тогда будет, и пить не станешь.
Егор Кузьмич почувствовал тяжесть, тело становилось грузным, свинцовым.
— Ведите меня в избу, на кровать. Не могу я.
Григорий вскочил, подхватил отца с другой стороны, и они занесли его в дом, положили.
— Ты, Андрюха, линию так и держи. Люди должны верить в тебя, в дело и как в своем собственном хозяйстве робить должны. Агроному не препятствуй, пусть науку свою двигает. Башковитый! А если чо не так, прямо в область пиши — не бойся. Хозяйствовать с умом надо. Не по-верхоглядски. Так, чтобы дело ладно было… Генке телеграмму дай, пусть приезжает: проститься хочу с ним — скитальцем.
— Да, дам. Сегодня же, отец. Да ты еще поживешь, мало ли чего не бывает.
— Я не умираю, но повидаться надо.
Егору вспомнилось, как ударило сторожиху Агафью два раза подряд и преставилась она через день. А сыновья не приехали… На работе задержали. Сыновья… псы, а не сыновья. На что мой Гришка, пьяница, да он на брюхе бы приполз, про Андрюху я уж не говорю.
От мыслей о бабке Агафье ему опять стало хуже. Вспомнились ее мордастые сыновья — оба, лица их начали перед ним кружиться, вертеться, ржать во все горло, а во рту у обоих зубы стальные, и глаза блестят. «Ха-ха-ха», — раскрывают они рты. Потом рожи исчезли. Его начало приподнимать вверх, руки заводить за спину, голову сдавило. В избу вошла во всем белом Авдотья, кланяется, улыбается. «Сейчас Генушка зайдет», — говорит. Забегает Генка, Егор Кузьмич протягивает руки, но Генка не идет, улыбается и не идет. Мотает в стороны головой, смеется. «Гена, внучок, что же ты не подходишь ко мне, боишься, забыл старика…» Генка исчезает, темно стало…