— Аркадий! Да куда же ты?
Аркадий сорвал с головы кепку, скрутил ее и, злобно швырнув на тротуар, почти упал на сброшенный с плеч рюкзак
— Отставили! — схватившись за голову, промычал он.
— Как? Почему? Совсем? — залпом выпалила Соня.
— Совсем! — отрезал Юков.
Бледное лицо девушки порозовело.
— Ну, вот… — вздохнув, сказала она, но Аркадий перебил ее.
— Что, довольна? — крикнул он, почти враждебно взглянув на нее.
— Не смей грубить!
— Неужели ты рада, Соня? Рада, что я не пошел в армию?
Соня нахмурилась, помолчала.
— Умом — нет, Аркадий, а сердцем… рада, и не в моих силах это…
Она поглядела на него, словно прося прощения.
Аркадий горестно покачал головой:
— Отставили! Отложили!
— Война только еще разгорается, Аркадий!
— Ты меня не успокаивай… Меня теперь никто, кроме военкома, не успокоит. Точка!
Соня подняла скомканную кепку и отряхнула ее от пыли.
— Эх вы, женщины! Ничего не понимаете! Вам бы слезы лить…
— Когда нужно будет, не заплачу! А оставили — значит, нужно, — твердо проговорила Соня. — А то вскипятился! Разве ж я виновата? Придет время, и ты пойдешь.
— Меня интересует, почему оставили? Почему? — воскликнул Аркадий. — Военком говорит: молод, повремени, в тылу пригодишься. Неужели только потому, что молод? Эх, судьба! В тылу сидеть придется… Да я от тоски сдохну!
Нахлобучив кепку, он встал, подхватил руками рюкзак и угрюмо зашагал по улице.
Соня догнала его.
— Не дуйся на меня, Аркадий, ведь я тут действительно ни при чём… Я тебя очень и очень прошу, не обижай меня.
— Тяжело мне! Понимаешь, тяжело! Не могу я в тылу, характер не позволяет. Мне фашист вот так, вот здесь, у горла встал. Я с ребяческих лет фашиста возненавидел! Что это военком думает башкой своей? Немцы к Минску прут, а он: пока надобности нет! Тут сводки передают: то сдали, другое сдали, а он чай ложечкой пьет! Ну, я ему испортил настроение.
— И рад? — укоризненно спросила Соня.
— Да уж какая радость, — вздохнул Аркадий. — А половину зла все-таки отыграл там. Ведь что ему стоит вписать в список только одну фамилию! Юков, год рождения, в такую-то команду — и все. Так нет же!..
Вдруг Аркадий остановился и всплеснул руками.
— Стой-ка! Смотри, Сашка! Сашка, что ли? Да вон слез с трамвая… Саша-а! — закричал он и помчался через площадь, увлекая за собой Соню.
Вместо приветствия Саша встретил его словами:
— Ты понял, Аркадий? Без повода, без предупреждения, как разбойники!
Глаза его возбужденно блестели, кулаки были сжата. Казалось, он в любую минуту готов был ринуться в драку….
— Да-а, какие гады! — ответил Аркадий, сжимая руку друга.
— А мы с тобой говорили: тишина, мирная жизнь!..
— Да-а, говорили, Сашка. И вот нет ни тишины, ни мирной жизни!..
Романтика уступала место тяжелым раздумьям и тревогам.
ЖЕНЯ И САША
Известие о нападении фашистов на нашу страну потрясло Женю. Побледневшая, с расширенными глазами, она слушала по радио сообщение, и губы ее шептали:
— Папа! Милый мой папочка!..
В то время, когда она в своей уютной комнатке слушала радио, ее отец, может быть, уже бился с врагом в голубой небесной вышине.
Прошло два дня, но Женя по-прежнему не находила себе места. Она то гневно сдвигала брови и, сжав зубы, мечтала о том, как сама, припав к горячему пулемету, будет уничтожать фашистов, то принималась плакать, думая об отце.
Прошло еще два дня.
…Бледная, с синими кругами под глазами, Женя в своей комнате гладила белье, когда в передней послышались возглас матери и голос Саши. Женя бросила утюг на конфорку, подбежала к зеркалу, потом к двери, затем снова к зеркалу, торопливо поправляя прическу, оглядывая ноги в стареньких заштопанных чулках, измятое домашнее платье.
— Да, да! — крикнула она срывающимся голосом, слыша стук.
Пока Никитин о чем-то говорил с матерью, Женя еще помнила и о покрасневших глазах, и о заштопанных чулках. Но когда открылась дверь и на пороге появился Саша, она моментально забыла все на свете. Она молча смотрела на него. Глаза у нее блестели.
Он с нескрываемой радостью пожал ее влажную от волнения руку и сказал:
— Здравствуй, Женя! Ты такая бледная!.. Не больна?
— Нет, нет, — прошептала Женя.
Вдруг она схватила на столе какие-то листки и спрятала под томик Пушкина.
— Нет, нет, — повторила она уже с растерянностью.
— Что ты читаешь?
Саша протянул руку к томику.
— Не надо! Это письмо к тебе… Но я дословно передам его! Я была не права и презираю себя за глупую гордость. Больше там ничего не написано…