— Драться? — удивился Кисиль. — Это как понять? — Он вдруг захохотал. — За то, что ты комсомолец?
Аркадий утвердительно кивнул.
— Ну, я им объясню, какой ты комсомолец. Таким, как ты, прямая дорога к нам, — самодовольно сказал Фима.
— Понятно. Мне все равно. Платили бы.
— Заходи. Поговорим.
Сказав это, Фима вгляделся в противоположный берег. Аркадий заметил там какого-то человека. Как и Фима, он стоял возле самого моста и поглядывал в небо.
«Мост стерегут! — сразу же догадался Аркадий. — Боятся, что взорвут наши в последнюю минуту».
— Ну, ты давай домой, — повелительно сказал Фима. — Зайдешь потом.
— Куда?
— Узнаешь. Все будет ясно. Не сегодня, так завтра. — Фима подумал. — А может, к тебе зайдут.
— Ладно… не знаю, как вас и величать? — закинул удочку Аркадий.
— Узнаешь. Иди.
Аркадий, приветственно приподняв руку: всего хорошего, мол! — зашагал от моста в город.
Он шел и чувствовал, что Кисиль глядит на него, упорно глядит в спину.
«Не оглядываться! — приказал себе Аркадий. — Изучаешь, гад? Все равно не оглянусь. Плевать мне на тебя — и точка!»
А как хотелось Аркадию оглянуться, как ему хотелось оглянуться! Крикнуть что-нибудь оскорбительное, показать кулак, а еще бы лучше — вернуться и придушить Кисиля. Но он знал: нельзя, нельзя допустить такое мальчишество.
Некоторое время Аркадию предстояло выжидать. Он собирался провести это время дома, заранее запасся литературой для чтения: ждали его романы Дюма, которые он не успел прочитать во время учебы.
Затем он должен был действовать по особому плану, тщательно разработанному худощавым. Неожиданная встреча с Фимой Кисилем облегчала исполнение этого плана.
«Кем он будет — вот вопрос?» — гадал Аркадий, направляясь домой. Он знал, что немцы сразу создают в захваченных ими русских городах управу во главе с бургомистром, полицию во главе с начальником полиции и другие органы. Кисиль мог работать и в управе и в полиции.
«Уж больно он нос высоко задрал, — думал Аркадий. — Видно, ждет большой чинишко».
Чем выше сядет Кисиль, тем выгоднее это будет Аркадию, — он в этом был уверен.
К своему домику он подошел уже под вечер.
«Как мамке объяснить?» — мелькнула у него запоздалая мысль. Он не успел как следует вникнуть в нее. Открыв дверь, застыл как вкопанный на пороге.
Здесь случилась третья, самая неожиданная встреча.
За столом, широко, по-хозяйски разложив на клеенке руки, сидел отец, Афанасий Юков. Лицо у него было цвета вареной свеклы, рукава рубахи закатаны выше локтей. Перед отцом стояла мензурка, та самая, знаменитая, но уже забытая Аркадием посудина с делением. Она была налита до краев. Отец пил «на свал».
Мать, мечась по комнате как угорелая, ставила на стол огурцы, капусту, свежую, дымящуюся картошку. Лицо у нее было счастливое и заплаканное.
Отец, увидев Аркадия, осклабился, встал и, подняв чуть ли не выше головы посудину с водкой, сказал с чуть приметной дрожинкой в голосе:
— Здорово, сынок!
— Здравствуй, батя! — прошептал Аркадий. — Вернулся?..
Вопрос был ненужным, неуместным.
— Привел бог! Кому беда, а мне удача. Год, одначе, просидел. А теперь вот снова дома. За здоровье их благородий, немцев! — Он засмеялся, расплескивая водку, и, подморгнув Аркадию, стал пить.
«Как темно в этом доме!» — подумал Аркадий.
Снова начиналось старое, мрачное.
ЧАСТЬ ПЯТАЯ
Глава первая
ПРОРЫВ ФРОНТА
Та страшная — звездная и тревожно молчаливая — ночь была прожита. Саша проснулся, когда солнце уже взошло, и опять его поразила бесконечная тишина, прочно и тяжело придавившая землю. Жизнь на земле не замерла, природа жила — лениво кудахтала курица, щебетали за окном птицы, назойливо жужжала над кроватью звонкая муха, — но признаков человека, признаков войны, еще вчера такой близкой и реальной, не было, и только поэтому казалось, что мир вымер. Саша вскочил и, растолкав Гречинского, который спал на скамейке возле двери, вышел на крыльцо. Как и вчера, на небе не было ни облачка. Утренний холодок резко лизнул Сашины плечи. Крыльцо было мокрым от росы. Густая роса лежала на траве. В тени она была черная, как деготь, на солнце каждый ее шарик блестел, словно стеклянный.
Саша вышел на дорогу, пыль которой была прибита росой, словно дождичком, и напряженно вслушался. Нет, ничего, решительно ничего не слышно!