— Ня рад. Титов — мой товарыщ.
— Лысый батько, а по-русски будет черт тебе товарищ! — зло сказал Матюшенко. — Обжора ты! Всех обжираешь, а толку!
— Я тябя ня обжираю. У тябя свой паек, у мяня свой.
— Да нет у нас никакого пайка! — воскликнул Матюшенко. — Запертые мы, как в капкане!
Пантюхин промолчал, только взглянул в щель на волю, словно убеждаясь, действительно ли заперты они.
— Заперты! — доказывал Матюшенко. — И не выбраться нам отсюда.
— Я с ентим ня согласен, — сказал Пантюхин.
Матюшенко саркастически засмеялся.
— Да кто же твоего согласия спрашивать будет?
— Спросють. А я с ентим ня согласен, — повторил Пантюхин. — Помкомвзвода нас выведет. Что, умирать, да? Я с ентим ня согласен. Да жри ты мясо свое скорей, сволочь! — вдруг крикнул он Саше.
Саша подавился последним куском, пробормотал:
— Прошу прощения…
— Да не проси ты прощения у этого типа, парень, — сказал Матюшенко. — Он считает, что ты его порцию слопал.
— Ня считаю, — неохотно отозвался Пантюхин.
— Эх! — воскликнул Матюшенко. — За что гибнем?
Саша не вступал в разговор, лишь время от времени он настороженно поглядывал на черноголового украинца. Не нравился он, этот Матюшенко, Саше. Он решил поговорить о Матюшенко с Батраковым.
Выслушав его, Батраков успокоил Сашу:
— Ничего, я Матюшенко хорошо знаю. Треплется он много, это правда, но боец он проверенный. Ты, Александр, не учись смолоду судить о человеке по словам. Слова, друг, — дым, выпустил слово — оно улетело, и нет его. Человека надо судить по его делам. Мало ли что Пантюхин Родину помянул. Настоящие трепачи и шкурники часто в правильные речи рядятся, идейными хотят показать себя. А Матюшенко… нет, Матюшенко я знаю, я с ним из-под Бреста шагаю!
— Но ведь он своими разговорами плохо влияет на бойцов, — возразил Саша.
— Молод ты, Саша, и горяч. Если уж мы от границы сюда пришли и порядок воинский сохранили, нас никаким разговором, кроме разве что артиллерийским налетом, не разложишь. Ругали мы, друг, не раз и генералов, случалось, а воевали так, как было приказано. Генералы — что ж, генералы тоже люди. Такие же, как и мы, только поумнее. Но без нашего брата они ничего не сделают. Генерал может приказать. А наш брат, солдат, возьмет да и двинет с позиции, хвост поджавши. Что тогда генералу? Хоть пулю в лоб. Вот какое дело. Так что все в порядке, не сумневайся в отношении Матюшенко.
Батраков был умеренно спокоен и как-то по-домашнему, по-будничному деловит, словно он не в осаде с бойцами сидел, а вышел на заготовку дров в лес, — и это нравилось Саше, заставляло думать, что все кончится благополучно.
День прошел. Редко-редко постреливали бойцы Батракова, еще реже отвечали немцы, затаившиеся где-то в овраге и в осиннике, что рос в низине.
Прошла и ночь, тревожная, почти бессонная.
Под утро опять лег на землю густой холодный туман. Батраков выслал разведку из трех человек. Разведчики уползли, а минут через двадцать на кладбище поднялась беспорядочная ожесточенная стрельба, разорвалась граната. Потом все стихло. Разведчики не вернулись.
Ночью умерли раненые. У Батракова осталось не больше сорока бойцов.
Немцы кричали: «Рус, сдавайся! Сдавайся, рус!» Они еще кричали, что в случае добровольной сдачи русских распустят по домам.
Бойцы Батракова молчали, только изредка постреливали. Патронов почти не осталось, но гранаты были еще не израсходованы.
Бойцов мучил голод. Морщась, они пили темную, пахнущую тиной и лягушками воду из монастырского колодца — пили, чтобы не ощущать пустоты, в желудках.
А немцы, как заведенные, все кричали, что храбрых русских в случае добровольной сдачи ждет чуть ли не рай: вино, мягкая постель, женщины. На исковерканном русском языке перечислялись в различных вариантах все земные соблазны.
— Надо прорываться! — решил Батраков.
Саша почти все время находился возле него. Он заметил, что старшина утратил будничное спокойствие. Картавые крики немцев заставляли Батракова яростно сжимать кулаки; исхудавшее, обросшее серой щетиной лицо его передергивалось.
Слова Батракова обрадовали Сашу. Он уже давно думал, почему командир не заговаривает о прорыве.
Близился вечер. По дороге все тянулись войска и техника. Теперь это были тыловые и запасные технические части.
Батраков принял решение: утром, как только сядет туман, оставить монастырь и цепью, с гранатами наготове, двинуться между кладбищем и стеной в сторону осинника. Принять в тумане бой и пробиться в лес.
И вдруг — успело только сесть за лес солнце — в той стороне, где стена была почти белой, захлопали торопливые выстрелы. А через минуту прибежал Матюшенко и сообщил, что к немцам перебежал Пантюхин.