— Так точно, товарищ полковник, — ответил вытянувшийся перед командиром молодой боец в грязной и рваной гимнастерке и без сапог. — Вы работали прокурором города Чесменска… Ваш сын — Костик Павловский — учился со мной в одном классе. Я не раз бывал у вас дома. И номер помню — тридцать первый.
— Как фамилия?
— Лаврентьев. Иван Лаврентьев, товарищ полковник.
— Какой, ты говоришь, дивизии?
Лаврентьев назвал номер своей дивизии.
— Да, точно, разбита эта дивизия, — со вздохом проговорил полковник Павловский. — Командир ее, генерал…
— Генерал Иванов.
— Да, генерал Иванов лежит у меня раненый. Разбита дивизия, ты прав.
Дверь в комнату открылась, и в щель просунулась голова с маленьким носом.
— Что тебе, Макарычев?
— Разрешите, товарищ командир? Гада поймали. Полицейского, — доложил Макарычев.
— Где он?
— В подвал собаку запер.
— Ладно, пусть посидит.
— Он встречи с вами требует.
— Ладно, сейчас не до встреч… еще с этим… с полицейским. — Полковник снова уткнулся в карту. — После.
Макарычев не уходил.
— Может, того, а? Шлепнуть?
— Погоди! — Полковник поморщился. — Я тебя сам шлепну за излишнюю жестокость.
— Слушаюсь! — бодро согласился Макарычев и с явной заинтересованностью оглядел Лаврентьева. — Это что, приблудный, товарищ командир?
— Окруженец.
— Отдайте его мне в разведку, товарищ полковник, — сказал Макарычев. — Я из него орла воспитаю.
— Знаю, какого орла, — проворчал полковник. — Ну, ладно, иди. Накорми его, Макарычев.
— Слушаюсь!
— А оружие в бою добудешь, — вдогонку сказал полковник Лаврентьеву.
…Давно остыло мясо на тарелке. Полковник Павловский так и не притронулся к нему, только выпил полстакана водки.
Чадила лампа. Ординарец, молодой боец в обмотках, молча срезал бритвой обуглившийся фитиль.
— Спи, — сказал ему Павловский.
— Прилягте и вы, товарищ полковник. Прошлую ночь тоже почти не спали.
— Спи, я говорю, — повторил Павловский.
Он наклонился над картой и нашел маленький кружок, обозначающий ту деревеньку, в которой сейчас стоял его полк, вернее, остатки полка, вот уже три недели именуемый отрядом Павловского. В отряде было человек сто пятьдесят. Бойцы Павловского составляли только треть отряда. Остальные люди — военные и гражданские — влились совсем недавно; многие из них не имели оружия.
Деревенька затерялась в лесах. Ближайший населенный пункт был в восьми километрах. Под вечер разведка донесла Павловскому, что во второй половине дня там появились немцы. Они приехали на пяти или шести больших грузовиках. В другом соседнем селе немцев видели еще вчера. Враг стягивал в этот район силы, и Павловский понимал, что они могут обрушиться на его отряд завтра утром.
Нужно было уходить на юг области, где начал действовать крупный, хорошо организованный отряд Нечаева. Уйти надо было в сумерках, но Павловский не отдал приказа. Именно поэтому он и не мог спать этой ночью.
Два, дня назад в отряде появился земляк Павловского, житель деревни, в которой полковник родился. Земляк сообщил, что в начале сентября в деревню прибежал сын полковника Костик, а через несколько дней явились гитлеровцы, и теперь Костик безвылазно сидит в подвале. Полковник тотчас же послал за сыном двух бойцов. По расчетам, они должны были привести Костика днем или же вечером. Наступила ночь, а их все не было. И сейчас трудно было сказать, появятся ли они до утра.
Отряд можно было поднять в любую минуту. Полковник хорошо знал, что немцы до утра будут спать. И все-таки он не отдавал приказа. Он надеялся, что этой ночью бойцы приведут сына, и как только станет светать, он двинет отряд на юг.
Полковник провел на карте ломаную линию: через реку, приток Чесмы, и дальше лесными дорогами — в район Белых Горок. Деревянный мост через приток Чесмы каким-то чудом уцелел. Но если он на рассвете взлетит в воздух, отряд окажется в ловушке.
Полковник пожалел, что не приказал охранять переправу. Это была ошибка. Но за последний месяц ошибок — и малых и больших — было много. Ему все труднее приходилось бороться с отчаянием.
А отчаяние росло. Виноват в этом был Костик.
Вернее, виноват был, конечно, сам полковник, бывший чесменский прокурор, который воспитывал сотни и даже тысячи людей, а для воспитания собственного сына так и не нашел времени.
Земляк полковника не мог рассказать о Костике ничего утешительного. Выслушав его рассказ, полковник окончательно убедился, каким себялюбцем вырос сын. К тому же он оказался и трусом.