По тихой Красносельской улице, по узкому кирпичному тротуару, прикрытому сверху густыми кронами акаций, они вышли на маленькую площадь, называемую Партизанской, по одной из самых красивых улиц города — Широкой аллее — вошли в центр города. Они шли молча, крепко держась за руки, прислушиваясь к своему юному счастью, которому не нужно было слов.
Через центр города, мимо памятника Дундичу, мимо тихо шепчущихся фонтанов, они прошли к Чесме, на прохладный набережный бульвар.
В его тенистых аллеях уже давненько отцвела черемуха. В мае, перед экзаменами, Аркадий был здесь. Тогда он шел так же не спеша по этим вот самым плитам, хмуро сдвинув тонкие, решительного изгиба брови. Всюду еще пахло весной, острым запахом перегноя. Листва едва-едва скрывала сквозящую наготу аллей. Аркадий скучным взглядом окинул серебрящуюся от слабенького солнца зыбкую поверхность реки и унес в сердце только холодок свежего речного ветра. Был здесь Аркадий и после, когда цвела царица среднерусских лесов черемуха. Густые гроздья цветов не пленяли его своей красотой. Аркадий не сорвал ни одного бутона, чтобы дать кому-нибудь полюбоваться его пышностью. Он прошел по аллее, сурово сжав губы. При виде потеплевшей реки, играющей у распаренных солнцем берегов искристыми змейками, в его глазах не загорелось радостное сияние.
А теперь, когда отцвела черемуха и только тощие, желтоватые соцветия с засохшими лепестками уцелели кое-где, Аркадию захотелось, чтобы вдруг обнял их ее белоснежный душистый цвет. Ему хотелось, чтобы цветы гирляндами свисали к плечам Сони, чтобы он мог срывать и дарить их ей.
На его счастье, им попался единственный, может быть, куст, еще сохранивший цветы. Правда, это были уже не те сочные весенние бутоны, а маленькие сухие кисточки, уже отдавшие свой великолепный запах жадному воздуху июля. Но все же это была черемуха, и Аркадий с Соней с расширившимися от восхищения глазами стали собирать букет.
Потом они бродили по бульвару, сжимая друг другу пальцы, поглядывали друг на друга и молчали. Солнце опускалось за далекие леса. Мохнатые тени ползли по бульвару. Угасали алые проблески зари на стальном зеркале медлительной реки.
— Соня! Мне хочется, чтобы всегда, всю жизнь мы были вместе… Что бы ни случилось, что бы ни произошло — пускай мы будем вместе… Я хочу, чтобы наша дружба продолжалась всю жизнь, до последнего нашего вздоха!..
Он говорил все горячее, все торопливее и сам чувствовал, что его слова не могут выразить, высказать то, что кипело у него в сердце. И он боялся, что Соня не поймет его чувств и переживаний. Но Соня поняла все, даже то, что он не сказал ей, и все время подбадривала его взглядом, точно подтверждая: да, я все понимаю, я согласна, я разделяю твои убеждения, я люблю тебя, я буду с тобой вместе всю жизнь. Аркадий на ходу подал ей руку, и они обменялись крепким рукопожатием.
— Это клятва? — прошептала Соня.
— Клятва! — радостно, торжественно ответил Аркадий.
Быстро темнело. В небе зажглись звезды, отражаясь в чистой, еще чуть серебрящейся воде. Слышен был далекий плеск весел и еще какой-то звук, тонкий и протяжный, как мелодии колеблемого ветром камыша.
— Играют где-то, — сказал Аркадий.
— Да, — подтвердила Соня.
— Подождем или пойдем?
— Как хочешь.
— Я могу с тобой ходить до утра.
— Но мне нельзя! Вот когда я познакомлю тебя с папой…
— Это можно сделать и сегодня!
— Вечером? Это неудобно.
— Неофициально-то я с ним знаком, — засмеялся Аркадий. — Как-то, лет семь тому назад, он отодрал меня за уши: я испортил у вас целую клумбу цветов.
— Помню, помню…
— Как думаешь, прилично будет — заходить к тебе после такого знакомства?
— У меня папа хороший.
— Да я знаю, что хороший: виноват-то был я.
— Я думаю, все уладится.
— Ну, конечно! — согласился Аркадий, и они свернули с Набережного бульвара на Одесскую улицу.
Снова они медленно прошли через весь город и долго стояли в тени акаций, пока Соня не сказала, что нужно торопиться: уже давно одиннадцать.
Расстались у знакомой голубой калитки. И когда, чуть скрипнув, эта калитка закрылась за девушкой, Аркадий бегом помчался домой, к себе в чулан, и ему казалось, что в целом свете не было, не могло быть человека, счастливее его.