— Какой он молодец!
— Он всегда был такой! У него в глазах написана смелость. Вот таких я людей люблю! — горячо зашептала Женя. — Я люблю в человеке этот миг, когда его душа раскрывается, как… как цветок! Когда он бросает вызов смерти и побеждает! Вот каких людей я люблю! — повторила Женя с вызовом и вдруг, заметив восхищенный взгляд Саши, отшатнулась. — Почему ты так смотришь на меня?
— Я? Смотрю?
— Да, ты смотришь!
— Ну, немножко… Я не думал… У тебя очень красивые глаза!
— Дело дошло до комплиментов. Тогда провожай меня! — сказала Женя категорическим тоном.
— Странная ты, Женька, девчонка!
— Скажи еще что-нибудь, — насмешливо продолжала Женя. — Похвали волосы… еще что-нибудь!
— Да, ты странная.
— Проводи хотя бы до Центрального проспекта.
— До дома провожу. Не стучи своими каблучками, они у тебя каменные, да?
— Стальные.
— Маму разбудишь, выходи на цыпочках.
— Никогда в жизни не ходила на цыпочках. Ненавижу! Я лучше сниму.
— Не надо. Постучи уж…
Они пошли по улицам, пустынным и молчаливым, с блестевшими при луне мостовыми. Женя тесно и доверчиво прижималась к Саше, а Никитин потихоньку отстранялся, и так они сошли с тротуара и пошли по камням.
— Да возьми же меня под руку, — смешливым голосом сказала Женя. — Только не держи мою руку, как палку.
Когда Саша неловко взялся за ее локоть, она закончила:
— Какой ты несмелый!
— Смелость тут нужна особая… — Саша кашлянул, чувствуя, что ноги его становятся неестественно легкими. Сердце его замерло от счастья.
— Ты не герой, Саша, нет, — сказала Женя, доверчиво прижимаясь к нему.
«Я целовался с Марусей!» — мысленно произнес Саша.
— Почему же я дружу с тобой?
«Я должен тебе рассказать об этом».
— Я люблю героев.
«Ты должна простить меня. Если ты не простишь…»
— Я люблю чистых, смелых, честных людей. Настоящих!
«Нет, она не простит!»
— Почему ты не отвечаешь на мои вопросы?
— Но ты же не спрашиваешь.
— Я не спрашиваю? — удивилась Женя. — Вот это мило! Что же, по-твоему, я делаю? Разговариваю, как сумасшедшая, сама с собой?
— Да, я не герой. Я хуже.
Сашу охватывал стыд.
Как он мог, тогда, с Марусей?.. Как мог?
«Она тоже нравилась мне».
«Нравилась? И Женя тебе нравится?»
«Еще больше!»
Стыд, стыд!..
— А ты будь героем! Слышишь? Мне хочется, чтобы ты стал героем, — говорила Женя. — Ну, немножечко.
— Если бы ты тонула, я спас бы тебя даже из океана!
— Спасибо! Я хотела бы тонуть посредине Атлантического… нет, Тихого океана. Это красиво и романтично, правда?
— Акулы, — сказал Саша.
— Что такое? — испугалась Женя.
— Акулы там плавают.
— Ты сказал это таким тоном, будто обругал меня!.. Акулы! Мы одни на улице… Пойдем скорее!
«Теперь мне уже не сказать ей об этом!..»
Стыд, стыд!
Постояв минутку возле дома, где жила Женя, Саша стал прощаться. Женя побежала к крыльцу, взмахивая на ходу рукой. Саша смотрел ей вслед до тех пор, пока она не исчезла в подъезде и не смолк на лестнице дробный стук ее каблучков. Когда она скрылась, он опустил голову и, нахмурив брови, задумался.
Он вспомнил, как пять минут тому назад к его плечу прижималось доверчивое плечо девушки и как он невольно старался отстраниться…
Чудак! Вовсе не нужно было торопиться прощаться! Она стояла рядом, долго стояла и молча глядела на него, ждала чего-то… Впрочем, может быть, она и не ждала ничего… Нет, все-таки он чудак!
Саша вдруг понял, что он не может уйти, не сделав чего-то такого, что показало бы Жене: он вовсе не равнодушен к ней, он не сухарь, не «корректный истукан». И чтобы это хоть немножко оправдало его!.. Он решил нарвать цветов и положить их на подоконник.
Он поднялся на руках и легко перебросил свое тело в сад, утопающий в бархатистом мраке. Ощупью отбирая цветы, он собрал букет.
Одно окно в доме было открыто, полоса света тянулась от него по всему саду. Крадучись между кустами, он пробрался к нему. Подоконник был высок, и ему пришлось встать на какой-то ящик, чтобы дотянуться до него. В то время, когда он клал букет, в комнате раздался раздраженный голос Жени:
— Мама, я была с Сашей! Понимаете, с Сашей! Да, он провожал меня и стоял со мной! И вы не можете запретить ему провожать меня и стоять со мной!
Без платья, в легкой шелковой рубашке она подошла к окну, оперлась руками и вздохнула:
— Боже мой, никакой, никакой веры!