— Клава! Даже не знаю, как сказать… Вот, понимаешь, ночь, и в темноте огоньки… И ты вот зажгла такой огонек.
Клава мягко, с легкой грустью улыбнулась:
— Ох, Коля, ты все еще романтик. Не выветрилось.
— А я и не хочу, чтобы выветривалось.
— Не все, Коля, зависит от нашего желания.
— Это да. — Колька, краснея до кончиков ушей, робко и тихо спросил: — Клава, а нельзя ли добавить счастливых огоньков?
Клаве стало жаль доброго Кольку, да и смотрел он так, что если бы было желание отказать, все равно она не смогла бы.
— Счастливые ли они?
Колька встрепенулся.
— А это от нас ведь зависит. Только, понимаешь, от нас, — он крепко сдавил девушке пальцы.
Проводив Клаву, он, не снимая полушубка, долго стоял посреди кухни. Опустив голову, думал. Вдруг заметил, что пол невероятно затоптан.
Колька сбросил полушубок, налил в таз воды и принялся рьяно драить пол.
Глава вторая
Утром, после завтрака, Марфа Сидоровна решила сходить в центр. Надо было купить сахару, чаю, спичек и еще кой-какой мелочи. Такие походы для старухи — всегда целое событие. Вернувшись домой, Марфа Сидоровна часа два отлеживается на печи, греет поясницу, и все равно остаток дня она чувствует себя совершенно разбитой.
Оделась Марфа Сидоровна тепло, как при поездке за кормом или дровами, взяла сумку, клюку. Только вышла за ворота — догоняет соседка. Всплеснула руками и, сильно окая, затараторила:
— Сидоровна, родная! Давненько не видела тебя. Как живешь? Здоровьице как?
— Да так, скриплю…
Встреча эта не доставила удовольствия Марфе Сидоровне. Она не любила сплетен, всячески сторонилась их, а эта обрюзглая баба со свекольным лицом и постоянной сахарной улыбкой на тонких губах славилась своими неистощимыми кляузами и наговорами. Ведь недаром поголовно все село звало ее Боталом: брякает, звонит на всю округу.
В просторной цигейковой дохе, смахивающей покроем на зипун, Ботало шла рядом с Марфой Сидоровной, бережно поддерживая ее под руку.
— Совсем уж не работаешь?
— Нет, какая из меня теперь работница. Себя-то еле ношу…
— Да, здоровье потерять легко, а нажить… Ну, а дочка, Клава, как?
Обходительность и участливый тон Ботала как-то заметно погасили у Марфы Сидоровны неприязнь к ней. Она сказала:
— А что дочка? Ночи напролет над книжками… Убегает чуть свет, приходит ночью.
Ботало завела вверх глаза.
— Скажу тебе, Сидоровна, молодежь нынче не та. Мы при родителях-то дышать боялись, по одной доске ходили. А теперь ушлые, ух и ушлые! Водят нас, простофилей, вокруг пальца.
— Ты к чему? — насторожилась Марфа Сидоровна. — Не пойму…
Мутные глаза Ботало забегали, ни на чем не останавливаясь.
— Да я так, Сидоровна… К слову пришлось. Не подумай, что из корысти. Тебя жалеючи… Знаю твою жизнь горемычную.
— Не жалей, а говори. — Марфа Сидоровна настойчиво высвободила свой рукав от руки Ботало, требовательно взглянула в ее фиолетовое лицо. Та заговорщически оглянулась — не стоит ли кто поблизости.
— Вечор иду я это мимо завалюхи Белендиных — свет так и брызжет из окошек, ну чисто тебе алюминация. Да, и с самой дороги видать, как сидят они за столом. Значит, Колька и твоя дочка. Глаз, друг с дружки не сводят… А больше в доме ни души. Потом Колька встал и задернул занавески…
«Слава богу. Пора к берегу прибиться», — подумала Марфа Сидоровна. Но вслед за этой радостной мыслью явилась вторая: «Дочку мою поносит».
— Вот тебе и работа… Да с такой работой недолго, избави боже, до греха… Принесет в подоле, ославится…
— Не такая у меня дочка, чтобы глупость позволить. А если и принесет, так не к тебе в дом, не твоя печаль.
Марфа Сидоровна отвернулась и пошла. Ботало, никак не ожидавшая такого оборота дела, растерялась и молчала, потом крикнула вслед:
— Да я ведь упредить хотела! Взбрыкнула, кляча норовистая! Другая бы мать спасибо сказала, а она горло дерет. Знаем, как в войну мясом обжиралась. И дочка, видать, не лучше… Одного поля клюковки!
Боталу показалось уже зазорным идти с Марфой Сидоровной по одной стороне улицы. Озираясь, — место бойкое, как бы не влететь под машину, — она перебралась через скользкую с ледком на выбоинах дорогу. Злость, истоки которой Ботало даже не пыталась выяснить, распирала ее. Вскоре она так распалилась, что стало невтерпеж — заскочила к Феоктисте Антоновне Гвоздиной. Там и отвела душу. Досталось не только Марфе Сидоровне, Клаве, но и покойному Василию и всем родственникам.
Феоктиста Антоновна слушала с удовольствием. На ее блеклых, съеденных краской губах играла улыбка. Случай, если он даже целиком выдуман, как нельзя кстати. Он поможет окончательно уничтожить эту алтайку в глазах Игорька. У мальчика что-то осталось от увлечения школьных лет — от внимательной матери ничего не скроется. Это «что-то» надо вытравить, выжечь.