А Марфа Сидоровна так расстроилась, что глаза застлало туманом, и она с полпути вернулась домой. «Господи, что же это? Неужто правда? Да нет, не может… Зайти могла, чтобы проведать. А насчет баловства там — нечего думать, не допустит… Теперь раззвонит по всему селу. Стыд-то какой! Самая вот сколько вдовой прожила, и никто не заикнулся…»
Дома Марфа Сидоровна сразу легла.
— Мама, что с тобой? — забеспокоилась Клава, когда вечером вернулась с работы. — Заболела?
— Нездоровится. Щи в печке. Перетомились, поди?
— Да ты вставай. Вместе поедим. Ведь не обедала?
— Нет. Голова раскалывается.
Клава положила ладонь на лоб матери, присела на край кровати. От нее приятно пахнуло свежестью. И сама она была свежей, румяной. Влажно поблескивали черные глаза.
— У нас есть, кажется, таблетки. Найти?
— Не надо, пройдет. Сегодня ты рано… А вчера куда заходила, что ли? — Марфа Сидоровна из-под полуопущенных век пристально смотрела на дочь. Если есть грех — он обязательно скажется на лице.
— Вчера? — Клава на секунду задумалась. — Да, у Кольки была. Сидит там, как сурок. Посуда немытая, пол грязный.
Марфа Сидоровна улыбнулась.
— Жалеешь всех: и людей, и ягнят… А ведь не все понимают такую доброту.
Утром Клава вышла на крыльцо. Из-за гор, прикрытых искристой дымкой, косыми стрелами вырывалось на небо солнце. Провода и ветви деревьев обросли игольчатым куржаком, стали толстыми. У крыльца под сапогом сухо хрястнуло и зазвенело, точно Клава наступила на лист стекла. А вчера, когда Клава забегала пообедать, здесь так пригрело, что образовалась лужица. Из нее пили куры, в ней с наслаждением смывали сажу печных труб воробьишки.
За воротами Клава еще раз подумала, с чего начинать сегодняшний день. Пожалуй, зайти сначала в свинарник. Узнать, как там дела, повидаться с Эркелей.
Клава не может, да и не старается понять, что влечет ее к Эркелей. Если три-четыре дня они не видятся — Клава уже скучает и обязательно выберет время, чтобы заскочить на ферму или домой к подруге. А иной раз Эркелей сама прибежит. Хорошо, что Эркелей никогда не унывает, ко всему относится с шуточкой. Не каждый так может.
Как-то, больше года тому назад, Эркелей уговорила Клаву пойти в Дом культуры на танцы. Там Эркелей обратила внимание на незнакомого человека.
— Кто это? — толкнула она Клаву.
— Не знаю. Первый раз вижу. — Клаве не понравился мрачноватый и не очень молодой парень. Он чем-то неуловимым напоминал бывшего завмага Иванова. Больше года назад, когда в магазине обнаружилась большая растрата, Иванов бесследно исчез, как испарился. Вскоре уехала и Нинка.
— Хороший… — протянула Эркелей, все время наблюдавшая за незнакомцем.
Клава усмехнулась:
— У тебя все хорошие…
— А чем плохой?
Вскоре молодой человек, слегка вихляясь, подошел к ним. Настороженная Эркелей до боли вцепилась в Клавину руку выше локтя.
— Разрешите?..
Эркелей, поняв, что приглашение адресуется ей, вся вспыхнула и с излишней поспешностью согласилась.
После танца Эркелей о чем-то оживленно болтала с партнером, потом они вновь танцевали. В синем костюме с узкой и короткой юбкой, смуглая, с подкрашенными в меру губами, с тяжелой короной черных, как осенняя ночь, волос, она была хороша. Откинув чуть голову, она так вдохновенно кружилась в вальсе, что Клава поняла: Эркелей не до нее. Эркелей забыла о подруге, она вообще забыла обо всем на свете. Клаве стало грустно и немножко обидно, и она, отказавшись от приглашения на танец, ушла.
А утром чуть свет, прибежала Эркелей.
Марфа Сидоровна только еще поднялась и стояла у плиты, думая, что приготобить на завтрак.
— Пошто такую рань?.
— Да так, тетя Марфа. По пути на работу.
— Ну и по пути! Хотя молодым семь верст — не крюк. Спит она. Подожди.
Эркелей присела на лавку, но тут же встала. Ждать она не могла, было невтерпеж. Заметив, что Марфа Сидоровна, взяв кастрюлю, намеревается спуститься в подполье, Эркелей обрадовалась, но виду не подала. Она услужливо помогла открыть тугую дверцу. А когда голова Марфы Сидоровны в старом клетчатом полушалке скрылась под полом, Эркелей юркнула в горницу.
От прикосновения холодных рук Клава завозилась, потянула на себя одеяло.