Солнце, улыбаясь, запускает в сивые вихры мальчонки свои лучи, точно тонкие нежные пальцы. У щедрого солнца хватает ласки и на дворняжку — она, вытянувшись около ребят на завалинке, блаженно щурится, лениво покручивая хвостом.
А ветер беснуется. Выскочив из переулка, он ударил с налета Ковалева в загорбок. Ударил так, что у Геннадия Васильевича стрельнуло в лодыжку, отдалось в пояснице. Задержав шаг, Ковалев поднял воротник, а ветер уже рванул за полу полушубка, толкнул в бок.
Ковалев, припадая на разболевшуюся ногу, ступил на тротуар в три доски. Затоптанный до черноты ледок маслянится, а мокрые набухшие доски дымят парком, который ретивый ветер сейчас же сминает.
У крыльца деревянного здания райкома Ковалев бросил короткий взгляд на большие окна второго этажа. Думая, с чего и как начать разговор с Хвоевым, Геннадий Васильевич дольше, чем требуется, тер о деревянную решетку ноги. «Скажу — площадями не возьмешь…»
Наверху размеренно и тяжко заскрипели деревянные ступени. Спускался кто-то грузный. Ковалев снизу исподлобья посмотрел на чьи-то сапоги. «Деготьком насытились. На всю лестницу несет. С запасом сработаны — на двое шерстяных носков или на толстую портянку», — отметил Ковалев, не переставая думать о своем наболевшем.
— Ковалев! Геннадий Васильевич!
У Ковалева никогда не было неприязни к Кузину, но сегодняшняя встреча почему-то не очень обрадовала Геннадия Васильевича.
— Давненько не видались, — простуженно хрипел Кузин. Перекинув из правой руки в левую большущие шубенные рукавицы, он подал Ковалеву заскорузлую ладонь. — Ну как вы там? Сенюш-то живой?
— Живой.
— Марфа Сидоровна как? А Чма? Вот чабан! С руками оторвал бы ее у тебя. И скажи — поставила Бабаха на ноги. А ведь под заборами валялся.
Ковалев, удивленный необычным многословием Кузина, сказал:
— Извини, Григорий Степанович. Некогда. К Хвоеву спешу.
— К Хвоеву? Тогда поворачивай оглобли. Я вот тоже к нему хотел. Заболел Валерий Сергеевич.
— Не может быть. Только звонил ему. Каких-нибудь полчаса.
— Оно все так. Вон, видишь, камень около Дома культуры? Тонн семь, пожалуй. Когда я был мальчишкой — он на вершине горы лежал. А потом ночью, в грозу, шарахнулся оттуда. В один миг. Корову в стайке помял.
— Что с Хвоевым? Так он мне нужен!
— Сердце, говорят. Врача вызывали.
— А второй?
— Тоже нет.
Они пошли тротуаром, но двум солидным людям на трех досках рядом не уместиться, — свернули на дорогу. Григорий Степанович продолжал расспрашивать о людях и делах родного колхоза. Отвечая коротко, неохотно, Ковалев думал: «Да что это я, в самом деле? Человек ко мне всей душой, а я боком».
— Ну, а ты как, Григорий Степанович? Не слышно, чтобы тебя склоняли. Падеж большой?
— Да пока бог миловал. Ягнят несколько пропало.
«Пригласить домой, взять пол-литра! Катя надуется. Скажет — не предупредил, не приготовилась. Вечная история».
— А у тебя что, падеж?.
— Есть. Григорий Степанович, я не обедал. А ты?
— Да не мешало бы подзаправиться в дорогу. Трястись в седле долго.
— Так зайдем в чайную.
Когда сняли полушубки и шапки, Ковалев удивился: на Кузине новый костюм. Хотя материал грубоватый, но костюм приличный, сидит хорошо, если, конечно, не смотреть вниз — там отглаженные старухой брюки заправлены в сапоги. Но самое поразительное — галстук, темно-синий в светлую горошину, с чуть засалившимся от подбородка узлом. «Ну и ну! Выдает старик!»
Ковалев невольно осмотрел себя — брюки давным-давно забыли утюг, синий френч с глухим воротом замызгался. Опустился он, черт побери!
Сели за стол у окна, и Ковалев опять сделал открытие: Григорий Степанович, оказывается, не только побрит, но от него веет одеколоном, напоминающим запах свежего разнотравного сена.
Взяв заляпанный гарниром листок, Ковалев подумал: «Помолодился для райкома». Боится, чтобы на пенсию не отправили. Хотя такое не в его характере. Приспосабливаться не умеет».
— Что вы там разглядываете? — с сердцем спросила официантка. — Пшенный суп, котлета с пшенной кашей, пшенная каша отдельно. Ну, чай еще. Больше ничего… И нечего попусту глаза портить.
Ковалев ткнул пальцем в меню.
— А тут вот гуляш с картофельным пюре.
— Мало ли чего там написано! Вчера еще было.
— Проса не сеем, а пшенкой душат. Прохвост, ваш этот Гвоздин! — Кузин покрутил головой, точно галстук душил его.
— Гражданин, вы осторожней на поворотах!
— Ты не рявкай, а принеси две коклеты… Иль сколько закажем? И чаю.