— Смотря какой год и где посеяна.
— Вот-вот… — горячо подхватил Кузин. — Где посеяно и что посеяно.
— Согласен, Григорий Степанович. Я вот как раз об этом и хотел говорить в райкоме. Условия наши особенные. У нас все или почти все зависит от сорта семян. А мы до сих пор кустарничаем. Садим, что придется. От нас пока требуют площади. Сей вот столько-то, и все!
Кузин слушал с затаенной ухмылкой. Создавалось впечатление — он знает что-то, но не говорит.
— Заболтались, а мне еще ехать да ехать, — спохватился он вдруг. — Эй, девка, получи, что причитается.
Когда вышли на просторное крыльцо чайной, солнце уже скатилось за редкий кедрач на горе. Его лучи, пробившись между стволами, румянили высокое блеклое небо с редкими клочьями легких облаков. Ветер, умаявшись за день, успокаивался.
— Ладно, до встречи. Конь тут у своих… — Кузин подал руку. — Слушай, приезжай ко мне. Ведь ни разу не был! Поглядишь, как мы там, темные. Не пожалеешь, ей-богу. Да, тебе силосу надо? Добрый, кукурузный. Могу одолжить, все одно останется. Только как ты его доставлять станешь?
— Было бы чего везти. — Ковалев враз оживился.
«Черт знает! Весна, каждый клок сена на счету, а у него силоса излишки. Или дурачит старик?»
— Так приедешь?
— Можно и приехать.
— Когда?
— Да на этих днях.
— Все, договорились. Поклон Марфе Сидоровне, Сенюшу, ну и всем остальным.
Глава пятая
Когда последний домишко, низенький и подслеповатый, отодвинулся за спину, Игорь вдавил ногой в сено вожжи, засунул руки в рукава пальто и лег, подперев плечом дощатый задок саней.
— Но-но, давай!
Саврасый мерин покосил на ездока глазом и пренебрежительно крутнул жидким хвостом, точно хотел сказать: «Ишь, указчик! Попробовал бы сам по такой дороге».
Дорога действительно была, как говорят, ни в санях, ни на телеге. Снега уже не было. Вместо него на обочинах и кое-где в ложбинах лежал лед, настолько черный, что отличить его от окружающей грязи можно было лишь по гулкому цокоту копыт Савраски.
Долина наливалась темнотой, и все вокруг чернело, становилось неразличимым. Мороз, набирая силу, застеклил лужицы, схватил хрусткой коркой землю. Игорь все глубже втягивал голову в поднятый воротник, зарывался в сено.
Слева замерцали редкие огоньки Шебавина. Вот взять повернуть коня — и туда… Войти и сказать: «Хватит в прятки играть. Давай начистоту». Олег Котов, наверно, так бы и поступил, а он не может, тянет резину.
В институте одно время он заставлял себя забыть Клаву. Может, только потому попытался завязать дружбу с Раей. Они вместе занимались в читальном зале, ходили в кино и театр. Побывал Игорь и дома у Раи. «Не то, совсем не то…» — все чаще ловил себя на мысли Игорь.
Всю прошлую зиму Олег Котов уговаривал его поехать на работу в свой степной район. Хлопая Игоря по плечу, Олег шутливо говорил: «Поехали! Я сделаю из тебя человека». Игорь соглашался, а когда дело дошло до распределения, попросился в Шебавинский совхоз. Старики потом обрадовались — благодарный сын тянется под родительское крылышко. А он вовсе не потому…
Возможно, он зря не поехал с Олегом? Он, слышно, разворачивает дела. Вот и в газете недавно писали о нем. Нет, он, Игорь, и здесь станет настоящим зоотехником. Непременно! Сегодня все было хорошо, если бы не чертяка бык. Рявкнул тигром. И главное — так неожиданно, что Игорь вздрогнул, попятился. Девушкам-дояркам только того и надо — захихикали. И даже управляющий снисходительно улыбнулся.
Савраска, предоставленный самому себе, спешил под крышу, в стойло. Сани закатывались, кренились, а Игорь, не отрывая взгляда от звезд, продолжал думать: «Колька, говорят, из армии пришел. Они там рядом, каждый день встречаются…» Сани с разгона влетели в грязь. Под полозьями захрустело, точно поджаренная корка, потом зачавкало, а через несколько секунд со скрипом заскребло, да так противно, что Игорь весь передернулся. А Савраска пыхтел, тужился, стараясь скорее достичь центральной усадьбы.
Услышав далекий лай собак, Игорь весь встряхнулся, точно хотел выгнать из себя зябкую дрожь. Сейчас он сдаст коня — и в столовую.
«Ох, Иваныч, умаял ты конягу. Вишь, в мыле весь, — непременно скажет ему конюх Аксеныч. Иначе старик не может. Бывает, что конь совсем не устал, весь сухой, но Аксеныч все равно сокрушается, с охами и вздохами трет коня жгутом сена.
Аксеныч крупен в кости, сутул и так зарос буйными цвета вара волосами, что виднеются лишь глаза. Почти весь зрачок левого глаза закрывает пленка бельма, но правый хотя и линялый, а бойкий, светится будто уголек в золе. Зимой и летом на Аксеныче кожух. Он так обшарпан, замызган, что невольно появляется мысль: «Кто из них старше, кожух или его владелец?»